Вход
e-mail:
Пароль:
 
  Забыли пароль?
 Методология в России Вход Регистрация Архив сайта

Цитата месяца

«Однажды я заметил Райху, что у меня есть определение счастья. Он поднял брови, посмотрел на меня насмешливо и спросил, как я это понимаю. Я ответил: «Счастье есть осознание роста». Его брови опустились, и он прокомментировал: «Неплохо».

                                                                                       А.Лоуэн «От Райха к биоэнергетике»

 

Колонка редакции

Содержание журнала

Summa

Версия для печати

Литвинов В.

Доклады о мышлении (2)

29 ноября 2004 г.

Доклад 2: ГЕРМЕНЕВТИКА МЫШЛЕНИЯ

Участники:
ВЛ: В.П.Литвинов
ПБ: П.Н.Барышников
АА: А.Г.Авшаров
ОК: О.В.Карасёв
СБ: С.Н.Бабич

 

ВЛ: Опыт моей собственной неудачи в первом докладе на эту тему и характер дискуссии в связи с последующими докладами этого семестра приводит меня к заключению, что мы подошли к тому рубежу, где требуется радикальный поворот всей проблематики. Если до сих пор мы всё время спрашивали о том, как и в каких формах явлено мышление, и безнадёжно путались, то теперь пора стать культурными феноменологами и спросить о содержании интенционального отношения, определяющего мышление как таковое. Если идти от принципиальной схемы феномена:

Речь идёт о содержании точки зрения, с которой мышление может быть распознано как таковое. Напомню, общим условием аде­кватности для герменевтической интенциональности является виде­ние всего, на что обращена герменевтическая вилка:

как языка. Поскольку же мы по понятию отличаем язык от мышления, а текст, как мы снова и снова констатировали, есть вообще-то текст, и лишь некоторым не очень понятным образом также и "мысль", то я предлагаю следующее определение интенционального отношения: Я должен смотреть на текст, но усматривать язык до текста, рабо­та которого производит этот текст. Мы имеем, таким образом, две разные герменевтики, обращаемые на один и тот же текстовой мате­риал. Я могу понимать "Критику чистого разума" как текст и пребы­вать в лингвистической герменевтике текста. И я могу понимать "Критику чистого разума" как мышление, если способен усмотреть работу языка/логоса, производящего этот текст. Это - герменевти­ка мышления.

Я где-то читал у Деррида и где-то слышал от Щедровицкого, что текст - это "экскремент мышления". Это уже не мышление. Зна­чит, я должен взять текст, или жест, или произведение, или что угодно другое, что можно "читать" в широком смысле, не как налич­ное, а как язык, работающий до этого на создание этого текста. И в этом фундаментальная трудность герменевтики мышления. Это са­мое "до" опять усложняет проблему времени мышления, теперь уже не только в смысле его распределенности в разных точках, но и в смысле обращенной референции. Наш акт мысли одновременен тексту, к которому он обращен (вот она, "Критика чистого разума"), но сам текст не одновременен этому акту, он "сейчас" и при жизни Канта, и в наш момент чтения, он задержан. А работа языка до этого тек­ста, его создающая, реконструируется нами сейчас как порождаю­щая в режиме мышления этот текст - когда? Мы же реконструируем не процесс написания текста Кантом, а (говоря в стилистике Канта) условия возможности сотворения текста через работу языка. Действительность одновременно диахроническая и вневременная.

Натурализм нас тут подведёт. У меня на днях была такая си­туация. Я читаю на втором курсе социолингвистику, и студент Са­ша М., которому далеко до отличника, написал в одном из письмен­ных заданий: "А что, с помощью слова можно делать вещи?". Я его потом похвалил, сказав: "Вот Саша додумался до вопроса, который в своё время прославил английского философа Джона Остина, написав­шего книгу "How to Do Things with Words". Он был счастлив, кажет­ся, хотя тоже понимает, что его акт и акт Остина неравнозначны. Не может быть натурального различия между мыслью и немыслью, мыш­лением и немышлением. В нашем примере два человека сформулирова­ли независимо одинаковый вопрос, оба до него додумались, но мы при этом квалифицируем их по-разному. Джон Остин, глава Оксфорд­ской школы британской аналитической философии, своей книгой по­влиял на наше общее видение проблематики языка. Его вопрос был резким ответом на вызов логического позитивизма (Саши там не бы­ло), и Остин развил вопрос, создав новую проблемную область ана­литической философии и лингвистической прагматики. Когда мы акт Остина определяем как мысль, мы имеем в виду всё это. Мышление есть событие в интеллектуальном мире, логосная новация, добавим: или претензия на неё, - поскольку важна работа языка до текста. Признаем возможность мышления, не приводящего к результату?

Всюду, где мы обнаруживаем реальность мышления, предполага­ется выполненным, реализованным в мыследеятельности адекватное видение отношений, в которые включён акт, являющийся "мыслью" в их свете. Винни-Пух мыслит, потому что Кристофер Робин видит его акты как претензии на новацию: "Ах ты, глупенький мой Мишка", потому что, далее, его видение предусмотрено Аланом А.Милном, реализовавшим в режиме сочинения такой именно мир, и акт Милна есть творческая мысль, поскольку берётся в этом качестве А.Ю.Богдановой, спросившей о "Мыслителе Винни-Пухе", а я принимаю это как факт мышления, потому что её доклад "прочитываю" как работу ее языка по созданию выраженного понимания этого мира. Когда Гус­серль задаёт различение "эмпирического Я" и "трансцендентально­го Эго", он задаёт только принцип умножения мыслящей инстанции. Для реальных анализов, как я понимаю, требуется конструкция бо­лее сложная, "включенное Я", типа:

На всякий случай добавлю два замечания:

a. для нашего видения должны быть даны основания, и не наши субъективные, а парадигматические, социокультурные.

б. В самом феномене, понимаемом как мышление, должны быть выполнены условия возможности такого усмотрения, чтобы интенциональность не лгала.

Разумеется, я говорю странную и противоречивую вещь: Надо смотреть на текст как на язык, работавший при создании этого текста.

Самым интересным материалом для меня в этой теме остаётся материал доклада Л.Х.Настаевой. Как анализировать мышление в коммуникации, если у нас есть книга, представляющая дискуссию в Руаймоне? У нас есть тексты Хомского и тексты Пиаже, и они по условию взаимно адресованы. Но я должен теперь взять тексты Хомского как ещё-не-тексты, а это - как? Я замыкаю коллективное мы­шление в виде дискуссии в один феномен "М", а коммуникантов "сажаю" на разомкнутые "тарелочки", поскольку надо мыслить их позиционное определение как незавершённое. Теперь носитель соответ­ствующей понимающей точки зрения «На», или «На/Ли», если угодно, т.е. Настаева плюс Литвинов, спрашивает, что в конкретном акте Хомского есть как бывшее до акта. И то же с Пиаже. Подчёркиваю: если герменевтика текста может быть описательной или конструк­тивной, то герменевтика мышления может быть только конструктив­ной, ибо взять ТЕКСТ КАК АКТ, означает взять его как ЕЩЁ НЕ ТЕКСТ, как работу смысла на материале слов-значений.

Мысль нами реконструктивно полагается до текста (см. время: сейчас до текста, который написан раньше!), как ответ на вызов,

который должен быть найден и понят. Понятая мысль есть зазор между вызовом и ответом; этот зазор содержателен по-разному относительно вызова и относительно ответа на вызов. Натурально мы должны мыслить здесь двойной процесс сознания и текстов. Такое рассуждение я считаю принципиальным для понимания проблемы Л.Х. Настаевой. Как Хомский отвечает Пиаже (схема)?

Понять текст Хомского как мысль значит а) реконструировать его содержание, готовое до самой идеи диалога с Пиаже, ибо оно по ус­ловию должно войти в диалог. Там Хомский отвечал на вызов деск­риптивной лингвистики США, Блумфилду и, наверно, своему учителю Зеллигу Хэррису; б) реконструктивно представить себе заготовку Хомского, перечитавшего дома своего Пиаже и приготовившегося к диалогу; в) прочитать опубликованный текст выступления Хомского, этот текст которого, очевидно, является модифицированной версией домашней заготовки, поскольку он видит перед собой живого Пиаже. И то же с Пиаже, вступающего в диалог с Хомским. Я, правда, не смог в моих справочниках по философии и психологии найти данные о том, в оппозиции к какому значимому вызову сложилась девелопментальная психология и генетическая эпистемология Жана Пиаже.

Итак, брать надо не текст, а два текста, или больше. Искать между ними. Действительность мысли есть зазор. Зазор нематериа­лен, там ничего нет, но это ничто значит. (Как есть слова, кото­рые не значат, так есть и значения, которые надо приписать пус­тому месту.)

В связи с этим мне по-новому представляется проблема интертекста. Традиционно теоретики интертекстуальности от Юлии Кристевои в дальше спрашивают о повторяемости, воспроизводимости, о текстуальной связности культурного универсума, для меня, по крайнем мере в сегодняшнем контексте, проблема интертекстуально­сти оборачивается вопросом о значимых зазорах. Им соответствуют акты думания (напомню, по Л.Х.Настаевой: думание - условие мыш­ления), но не реального напряжения ума реальных людей, а домысли­ваемого нами как необходимое для того, чтобы тексты относились друг к другу как вызов и ответ.    

Значит, утверждение, что мышление есть "не функция сознания, а функция от используемых знаковых средств" (Щедровицкий и, по сути, многие-многие другие), всё-таки радикально обедняет действительность, которую мы вознамерились понимать. Теперь я говорю: Здесь двойной (если не множественный) процесс; но движение созна­ния, темпорально совмещённое с движением знаковых средств-текстов, есть необходимо домысливаемое сознание, трансцендентальное (ска­зал бы, видимо, Гуссерль), а реальное думание реального сознания протекает в некоторых точках этого процесса, подпитывая его живой энергией и жизненной содержательностью.

Однако же, когда мы станем анализировать мышление как тако­вое, мы отвлекаемся от работы сознания, потому что оно не фактич-но, не может браться в явленных формах. Знаки и тексты мы можем анализировать.

Работая с парой текстов, мы можем обнаружить, что там новых знаков нет, и может быть новых содержаний тоже нет, но почему-то мы воспринимаем второй текст как мысль. Вопрос не о том, что в знаках, а - в какую систему отношений это включено. Вспомните мой пример о Саше М. и Остине, Но там было новое слово, а было ли оно в декартовском "Мыслю - существую" по отношению к Блаженному Августину?

ПБ: Вы всё это говорите, не различая мысль и мышление?

ВЛ: Я избегаю поспешных дефиниций, но я помню, что всё равно всё придётся уточнять. Я сейчас попытаюсь отвечать, прихва­тывал нашу проблематику 2005-06 гг., о парадигматике мышления. Когда мы теоретически квантуем процесс мышления, он у нас состо­ит из мыслей, которые, в свою очередь, могут быть составлены из атомарных речеязыковых актов, и т.д. И этот процесс имеет парал­лель в движении реального сознания. Но когда мы то же самое (сogito sum) определяем как мышление, это уже процесс в движении культуры, который не умещается в квантификации и квантовании жи­зненного процесса, думания и пр. Он обеспечен парадигматикой и ею определяется и контролируется. Поскольку мыслить, в отличие от думать, нельзя как попало, то встает вопрос о квантовании и вообще о порядке мышления, предусмотренном парадигматикой. Здесь одна из проблем – логика. Но логически дискретные формы не обя­заны совпадать с дискретностью актов речи-мысли иди текста.

Итак, есть синтагматика и парадигматика мышления. И про­цессы есть в жизни и в культуре. И интертекстуальная база мышления - одновременно устройство и процесс. И если у нас "мысль" - единица в наших анализах мышления, то это будет разное во всём этом разнообразии. И граница между «мышлением» и «мыслью», может быть, будет прочерчена много раз даже при одном этом "квантовом" понимании. И ещё я вынужден добавить: У меня эти различения не обязательно будут такими же в других моих выступлениях. Я же по­ка барахтаюсь, как щенок, упавший в воду. Но я сейчас уже настаи­ваю на двух принципиальных для меня моментах:

на смене угла зрения, как обозначено;

на понятии зазора как формы бытия мысли.

Ни один текст, ни два вместе не суть действительность зазора. Зазор, он между.

Кстати, тривиально, но должно быть сказано: без текстов нет зазоров. И метафора экскремента очень неудачна и по отношению к тексту, и по отношению к мысли. Те, кто её использовал, не выра­жали презрения к тексту, и всё же - метафора крайне неудачна, по­тому что мышление, как язык до текста, одновременно должно быть языком после другого текста, несущего интеллектуальный вызов. другое дело, что текст можно брать как экскремент, на "анализ кала" дурака, сочинившего его.

АА: Зазор - обязательно между двумя текстами? Может быть - между двумя коммуникантами?

ОК: Хороший вопрос.

ВЛ: Хороший вопрос. Всегда между двумя текстами и между двумя коммуникантами. Даже если я беру два текста Хомcкого, то здесь более поздний Хомский отвечает более раннему Хомскому: «Исследования по семантике..." 1972 года отвечают "Аспектам теории синтаксиса" 1965 года. Всегда двойной процесс. Но, говорю я при этом: чтобы анализировать мышление, я человека выключаю, как необ­ходимое, но всегда уже выполненное условие. Если cogito sum про­изошло в культуре как мышление, то человек Декарт может отдыхать. Он остаётся как знак мысли, метка, авторизованность её, она за­креплена за его именем, хотя "это же самое" говорил Августин.

Но я знаю, что есть не только герменевтика мышления, но и, как назревшая проблема, герменевтика мыслящего человека. И, на­верно, герменевтика дурака, который почему-то неспособен осущест­влять работу ума. Всем этим стоит заниматься.

Кстати, когда мы будем б играх и в рефлексии обсуждать нашу работу, мы ведь все равно про людей будем говорить. Так что я в этом докладе отвлекаюсь от работы ума коммуникантов, но не отре­каюсь от этой проблемыш в моей герменевтике в целом. У нас движе­ние мышления происходит на нас и в нашем интеллектуальном контек­сте. И, кстати, не главный ли смысл существования этого семинара в том, что здесь происходит с нами?

АА: Объясните "зазор", Это разность: было чего-то меньше, стало больше?

ВЛ: Нет-нет, это не зазор между величинами, которые можно измерять. Натуральный пространственно-временной зазор в хроно­топе: вот один текст, вот - другой. Тексты существуют по отдель­ности, но один к другому имеет некоторое отношение. Между ними нет ничего. Пустое место. Оно и есть – зазор. Это так должно быть с текстами. Только насильственно можно ликвидировать зазор:

Однажды в студёную зимнюю пору

Сижу за решёткой в темнице сырой.

 Гляжу, поднимается медленно в гору

Вскормлённый в неволе орёл молодой.

 

Но это - ироническая деструкция. Только наличие зазоров делает тексты no-настоящему культурными (это я говорю против постмодернистов).

ПБ: Разрешите, я изложу свое понимание сути дела. И тогда будет понятен вопрос, который я ставлю.

Есть статичное состояние мысли. Текст - анабиозныи раствор. Читая и понимая, мы размораживаем мысль...

ВЛ: Очень хорошая метафора. К ней обязательно нужно бу­дет вернуться. Текст - мысль в состоянии анабиоза...

ПБ: И она между нами транспортируется в этом виде, как текст. И почему-то кто-то может разморозить эту мысль, а кто-то не может. Потому что все по-разному...?

ВЛ: И когда мы её размораживаем, она выступает иначе, в другое качестве, чем «доанабиозная». Когда Ницше полемизировал с Гёте, он имел в виду не настоящего Гёте, а его культурный образ. Но я ведь и обсуждаю сейчас зазоры между текстами, а не встречи между людьми: текст "К Гёте" как ответ на "Мистический хор" изпоследней сцены «Фауста-2» и какие-то еще пассажи "Заратустры" вроде "Поэты слишком много лгут".

ПБ: Здесь зазор не между коммуникантами, а между мыслями.

ВЛ: Вот! Когда я говорю об актах мышления в терминах за­зоров, я понимаю, что сам зазор делает текст выраженной мыслью, "размораживая анабиотизированное существо", даёт нам видеть язык до текста, как бы работу сознания, работу в знаках, работу смыс­ла в материале значений. Дальше между этим текстом и следующим происходит событие мышления. Текст Ницше как бы выводит из анабиоза мысль Гёте, но это не то, что происходило в сознании жи­вого Гёте.

АА: А лингвист - он анализирует анабиозный раствор?

ВЛ: Да, И он оставляет спящее спящим. С мыслями он не работает. Да, когда на лингвиста смотришь, на "лингвиста текста" – ну, точно: экскременты.

Герменевтика же действительно приводит текст в движение, она его распредмечивает, как говорит Г.И.Богин (это его третий, и высший уровень понимания: "распредмечивающее понимание"). Пред­ставим себе, например, что вот болтаются в культуре разные "созна­ния", у которых нет реальных живых носителей, авторы и читатели, имплицированные в текстах. Этими метонимиями надо мыслить, если мы хотим исследовать мышление как "выведение из анабиоза" - и в герменевтике текста, и в герменевтике мышления с её проблемати­кой анализа "нового слова", которое, по сути, и есть мысль/мышле­ние.

АА: Мне кажется, ПБ правильно раз­граничил понятия мышления и мысли. Мысль есть продукт процесса мышления, она не в голове, а в тексте, и она - квант мышления.

ВЛ: Ну да, но что значит "она в тексте"? В тексте нет ничего, кроме текста. Чтобы в нём обнаружилось что-то ещё, надо

выполнить вот это условие: ,распредмечивающее текст,выводящее мысль из анабиоза. Но это движение - не в устройстве текста, а в устройстве нашего отношения к нему.

В читательской позиции мы узнаём буквы, воспринимая следы на бумаге, узнаём слова с их значениями. Но потом мы из материа­ла этих значений делаем что-то другое, то, что называется "новым словом". В этом смысле "в тексте" есть что-то другое, кроме язы­ка, но это другое предполагает нашу включённость в культуру, делающую возможным соответствующее интенциональное отношение.

ПБ: А какие ещё бывают отношения, кроме интенциональных?

ВЛ: Прежде всего, в герменевтике/феноменологии сами интенциональности бывают разные. Я помню, что у нас много молодых уча­стников, а значит, не все читали Гуссерля. Гуссерль анализировал типологию предметностей, определяемых разными интенциональностями. Например, читательское отношение к тексту другое, чем автор­ское. У читателя текст - существующее, у автора - замысел. Т.е., действительное и возможное. Научно-объективная интенциональность - другая, чем герменевтическая (понимающая): там полагается из­начально идея независимого объекта, здесь же понимающий не ис­ключает себя из той действительности, которую он понимает.

ПБ: И по-Вашему, интенциональное отношение ме­няет результат работы с текстом?

ВЛ: Конечно! Если, например, предметы проектирования тре­буют другого отношения, чем предметы познания, тогда только феноменологически безграмотный может предложить "научную футурологию". Поскольку интенциональное отношение создаёт предметы того типа, на которые оно рассчитано: "будущее" делается предметом объективного познания, на основе анализа тенденций и прочего. Прогностика - вещь нелишняя, она поучительна, но замысел "объективной футурологии" всё равно ведь дурацкий.

ОК: Нo при общем интенциональном отношении у раз­ных людей могут быть разные результаты?

ВЛ: Естественно. У них же разные средства, они отвечают на по-разному поставленные вопросы. И это могут быть вопросы про один и тот же объект.

ОК: Вот мы с Вами интенционально относимся к мыш­лению. Но у Вас это - зазоры...

ВЛ: Нет. Зазоры между текстами - это уже в феномене. А в моей интенциональности - видение мышления как языка до текста. При таком (правильном) отношении я нахожу действительность мыш­ления в виде такого зазора. При этом "тексты" понимаются, как у Г.И.Богина, "тексты культуры".

ОК: Хорошо, мы принимаем Вашу установку, как смот­реть на тексты. Но при этом видим по-разному: то как зазор между текстами, то как зазор между людьми. С этим же надо считаться. Или включать это как возможность вариаций.

ВЛ: Я понял. Сейчас я попробую повторить Ваше соображе­ние, чтобы Вы могли удостоверить, что я его правильно понял.

Поскольку я выступаю как "герменевт мышления" и утверждаю, как адекватную интенциональность, "отношение к языку до текста", и после этого говорю, что: (а)есть отношение между текстами как знаковыми конструкциями, и (б) есть отношение между людьми, то вроде бы - это Ваше соображение - я вышел за рамки того, что содержится в моём определении мышления как зазора.

Я отвечаю так. Когда я провожу герменевтику мыслящего человека, герменевтику человеческого ума, я человека возьму как язык. И мышление в зазоре между людьми как текстами. Метафора, да? Но я должен так действовать, чтобы быть последовательным. И теперь, когда я перехожу к проблеме значения, я на это буду делать осо­бый упор. Приписывать значения только словам языка - это значит вываливаться из герменевтики в традиционную соссюровскую или даже дососсюровскую лингвистику. Вещи тоже имеют значения, люди имеют значение. Мир имеет значение. И это есть нормальный отпечаток культуры на человеческом способе существования. И именно поэтому возможно мышление.

Это - ещё один мой принципиальный, тезис сегодня. Универсум значений - естественный потенциал бесконечных возможностей мышления. И проникновение в сущность мышления предполагает прояснение принципиальных отношении между значением и содержанием, с одной стороны, и смыслом, мыслью - с другой.

Что происходит между коммуникантами и между текстами? Люди значат друг для друга что-то, иначе они не вступают в коммуника­цию. Их значения в культуре не закреплены, но закреплён этот принцип: Ты для меня что-то значишь, я для тебя что-то значу. И поэтому между ними не принимаются готовые тексты с готовыми содержаниями, а всегда: "в чём крамола" сказываемого? Б материа­ле слов с данными значениями, вещей с узнаваемыми значениями, но также значений самих людей и мира - индивидуальные смыслы производят то, что Мерло-Понти называет "новым словом". Посколь­ку известное слово выступает с новым смыслом, ему можно припи­сать новое значение: это "логосная новация" в данном пространст­ве. Она обеспечена текстом, потому что без вербального контекс­та новое слово не закрепляется, и мысль не фактична. Вспыхнуло и исчезло. Оно входит в текст как некоторый анабиотический про­дукт мышления, который способен оживать. А этот характер мысли новое слово имеет, потому что слова вообще имеют значения.

Мы до сих пор старались обсуждать мышление без языка. Я сам это делал, как мог, потому что следовало по возможности изолиро­вать феномен, положить его "в чистом виде", ведь для человека западного мира после XVI века "мышление не то же самое, что язык". Но мы уже подошли к той черте, когда требование полноты понятия мышления предполагает возвращение к языку. Мышление по понятию - иное, чем язык, но мышление без языка - очевидным (для всех ли?) нонсенс, хотя и законнорожденный наукой XVII-XIX веков, когда ста­ли спрашивать об "отношениях" языка и мышления, забыв старое до­брое понятие логоса. Но мы, наш семинар, играя в эту всеобщую игру, по крайней мере осознавали, в какую игру играли и с чем имели дело.

ПБ: Вспомним о принятом когда-то, без возраже­ний семинара, тезисе о бессодержательности мышления. Вопрос, не противоречит ли оно тому, что сказано сегодня.

ВЛ: Пока можно держаться понимания языка как чистой фор­мы и мышления как чистой формы. Всё делается содержательным в процессах жизнедеятельности. Культура же формальна. Значение -это опосредование между культурой и содержательностью жизни. Но этот мой ответ - на пока.

СБ: А можно ли в Вашем контексте вместо "текст" го­ворить «содержание» и «зазор между содержаниями»?

ВЛ: Я бы не стал это делать. Правда, текст - это мате­риально реализованное содержание, и в этом смысле они могут быть взаимно заменимыми. То есть, в той мере, в какой содержание от­носится к тексту, как значение к слову. Содержание = значение текста в лингвистическом смысле.

Как раз сейчас, когда я намерен переключиться на проблематику значения, я с этой версией "содержания" охотно буду работать. А когда я писал для "Вопросов методологии" мою статью "Феномен содержания", я трактовал это иначе, и та трактовка, если отвлечь­ся от случайных сегодняшних забот, для меня важнее. Почему я от­вечаю так расплывчато? Некоторые термины, вроде: содержание, значение, может быть и мысль, не должны жёстко фиксироваться, чтобы оставаться по-настоящему оперативными. Вспоминаю, что американец Колин Черри когда-то сказал о слове meaning, что это -проститутка среди слов, способная любого мыслящего человека со­вратить с пути интеллектуальной непорочности. Он, кажется, счи­тал, что нужно, наконец, зафиксировать значение "значения" неко­торым обязывающим нас всех образом. Я так не думаю. Я считаю, что такие слова, воплощающие коммуникативные понятия, не должны быть терминами, их значения нельзя прибивать гвоздями. Мы их по обстоятельствам уточняем.

Поэтому я не стал бы заменять сегодня слово "текст" на слово «сoдержание». Я беру предмет с большей степенью фактичности.

ОК: Но в словарях "значение" много раз прибивалось гвоздями. Очевидно, в этом есть надобность, время от времени, хотя бы для того, чтобы было что нарушать.

ВЛ: Но Вы же не работаете здесь как составитель толкового словаря.

смотрите, когда математики говорят о "значении переменной", X → А, В, С..., мы "выбираем значение переменной", - это в шко­ле учат, и в школе же говорят на уроках русского языка о "значе­нии слова", и это - другое понятие значения. И ни одному ученику эта двойственность не помещала, потому что здесь два дискурса, математико-логическик и грамматический, и они нигде не встреча­ются и не пересекаются. Но в рамках одного и того же дискурса, скажем, лингвистического, разные понятия "значения" тоже могут быть важны. Иногда надо обсуждать слово как знак, и тогда я опре­деляю отношение слова к обозначаемому, имея в виду "семантичес­ким треугольник" слово - предмет - понятийное содержание, которое обеспечивает правильное отнесение слова к предмету. В другом слу­чае я анализирую значение как Ю.Д.Апресян, с помощью трансформа­ционного и перифрастического метода, определяя семантическое мес­то слова среди других слов. Или у Л.Витгенштейна: Значение слова есть его употребление в языке, языковой игре вкупе с формой жизни.         

ОК: Но не являются ли эти решения Апресяна, Витген­штейна и т.д. попытками дать обобщённое понятие значения?

ВЛ: Нет.Задача дать обобщённое значение стоит то­лько перед тем, кто составляет энциклопедический или толковый словарь. А учёный, я имею в виду Апресяна, даёт рабочее опреде­ление. Учёные ведь знают, что их утверждения верны в границах их подхода. Другое дело Витгенштейн, он философ. Но обратите внима­ние, как он иной раз это выражает: "По крайней мере для некото­рых слов верно, что их значение есть их употребление в языке". Кстати, он при этом говорит о глаголах вроде "знать" и "понимать". При этом он упоминает, что значения многих слов могут определять­ся через их отношение к предмету. Но не для всех. А "употребление в языке" - это универсально. Слова не обязаны иметь денотаты.

ОК: Если бы эти люди, вроде Витгенштейна, не стави­ли перед собой такую задачу обобщенного определения, они бы вооб­ще не написали эти свои работы.

ВЛ: Я не думаю, что есть сейчас хоть один такой метафизик в науке, который ставил бы перед собой задачу дать понятие, зафиксированное для всех.

ОК: Я ставлю. Не обязательно писать словари. Можно писать короткую статью.

В.П.Литвинов: Нo тогда Вы будете выпадать из процессов мыш­ления…

ОК: Не буду.

ВЛ: Смотрите, Ваш текст будет провокацией для дру­гого человека - допустим, против вас выступает Витгенштейн – и Вы, вместо того, чтобы понимать, что он Вам предлагает как аль­тернативу, просто говорите: «Людвиг, ты не прав», и спорите вме­сто того, чтобы коммуницировать. Вы должны пытаться понять его, но как только Вы попытаетесь понять другого, Ваше прибитое гвоздями понятие поплывёт.

ОК: Я его уже понял, и понял, что он неправ.

ВЛ: Ладно, Людвиг не прав. Но я говорю об общем принципе: если я веду себя коммуникативно, стараюсь понять дру­гого и себя сделать понятным для него, то мои понятия плывут. В коммуникации, ж тем самым в мышлении тоже, убеждения - самая вредная вещь.

АА: Действительно, у всех сейчас - рабочие определения, ты берешь четыре-пять "значительных работ" и не мо­жешь понять, что в них значительно, эти определения можно ломать как угодно, и - теории нет!

ВЛ: Отлично, значит, сейчас будем понимать пра­воту ОК, да? ОК очевидно прав вот в этом пунк­те: что организация культурной работы в науке и философии предпо­лагает, что мы ограничиваем произвол "рабочих определений", да­вайте зафиксируем эту сегодняшнюю оппозицию между нами как ре­альную проблему мышления вообще и мышления по поводу мышления в частности.

Комментариев (0)
Добавить комментарий: