Елешкина А.В., Нечипоренко А.В.

ОДИ "Софист"

В статье устанавливается принципиальное единство форм, механизмов и средств разворачивания мышления в философии Платона и в организационно-деятельностных играх (ОДИ) (как особая технологии коллективной мыследеятельности ОДИ были разработаны в 80-х годах XX века в рамках российской системо-мыследеятельностной методологии (Г.П.Щедровицкий); они используются для решения комплексных проблем в различных областях практической деятельности и в образовании).  В статье осуществлена детальная реконструкция формы и содержания платоновского диалога «Софист» и установлены типологические параллели с формой и содержанием ОДИ.  На основе реконструкции очерчены области актуальных гуманитарно-технологических проблем.

Об авторах:

Елашкина А.В.: руководитель теор. отдела компании "НооЛаб", аспирант Инстиута Философии и Права СО РАН.

Нечипоренко А.В.: сотрудник теор. отдела компании "НооЛаб".

СОДЕРЖАНИЕ

 

ЧАСТЬ 1.  О ФИЛОСОФИИ ПЛАТОНА И ОРГАНИЗАЦИОННО-ДЕЯТЕЛЬНОСТНЫХ ИГРАХ  (ОДИ)

 

Философия Платона: ступени мышления

 

Существенные признаки Игры

 

ЧАСТЬ 2. ДРАМАТУРГИЯ ИГРЫ «СОФИСТ»

 

Небольшие предварительные замечания

 

Такт 1. Тривиальные частичные решения

 

Установочный доклад Игры «Софист»

 

Работа в группах и первые пленарные доклады.

 

Типологизация первичных определений и первая сборка их

 

Такт 2. Проблематизация

 

Замечание об организации диалога и форме ОДИ по первому такту

 

Такт 3. Переход на следующую ступень мышления

 

Заданы нормы строгости

 

Оборачивание

 

Необходимость позиции софиста

 

Групповая работа

 

Пленар третьего такта

 

Групповая работа: одна идея – одна группа

 

Пленар: кульминация рефлексии – отказ от параллелизма

 

Такт 4. Работа в идеальном содержании

 

Вечерняя  рефлексия ведущих игру и тех игроков, которые вошли в содержание

 

Такт 5. Перенос фундаментальных результатов из идеального плана  в решение практической  задачи

 

О месте ступеней рассудка и разума в мышлении, в диалоге и в ОДИ

 

ЧАСТЬ 3. НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ ИЗ ПРОСПЕКТИВНОЙ РЕФЛЕКСИИ

 

СМД-методология и историко-философский контекст

 

Проблема формы  текста

 

Разработка логики коммуникации

 

Применение модели коммуникации к технологии оформления текстов

 

Обзор задач, не решаемых рассудочно

 

Фундаментальные исследования и управление

 

 

Часть 1

О философии Платона

 и организационно-деятельностных играх (ОДИ)

 

Устройство некоторых поздних диалогов Платона совпадает с известным нам принципиальным устройством ОДИ. Мы обнаружили это, занимаясь проведением  детско-взрослых Игр в рамках игровой деятельностной педагогики (ИДП)[1], участвуя в ОДИ,  и прорабатывая платоновское представление о мышлении и то, как Платон организует мышления читателя.

Собственно сам текст, который объясняет диалоги Платона или ОДИ тоже должен решать задачу управления мышлением читателя, то есть организовывать разворачивание мысли, а не описание его результатов. Тем и отличается развитая и философия Платона, ОДИ и ИДП, что результат (концепция, решение задачи, управленческий ход) включают в себя не только готовые формулировки, знания, но и сам метод, развернутый для их достижения, опыт переходов, сдвижек от одного шага к другому, опыт взаимного определения разных моментов мышления, разных позиций.

Видимо, принципиальная сложность такой работы, такого видения формы приводит к тому, что Платон часто понимается по-школьному. Его идеи оказываются лишь шаблонами и образцами, по которым якобы скроен мир вещей, а философ в результате – это морализатор и прожектер с готовым набором идей для обучения молодежи и для построения государства.  Стенограммы ОДИ для большинства людей тоже остаются закрытой книгой, не демонстрирующей организацию мышления, и не обладающие убедительными результатами.

По-хорошему, нам следует написать свой диалог, порождающий у читателя видение формы диалогов Платона и формы ОДИ. Но техника написания текстов, организующих мышление сама по себе пока проблематична. Есть запасной вариант –  изложение основных результатов.  То есть, рассказать об организации мышления без собственно организации мышления для читателя.  В данной работе будет кратко описано, почти названо, то, как, по-нашему мнению, устроено движение мысли, коммуникации, действия на ОДИ и в некоторых диалогах Платона. Для тех, кто имел опыт проведения ОДИ или подобных мероприятий, кому довелось управлять коллективным мышлением и коммуникацией, эти соображения могут быть небезынтересны.

 

Философия Платона: ступени мышления

Платон в течение своей философской жизни прошел два периода, отрефлексировав которые, он сформулировал понятия рассудка и разума. Это различение, обозначающее обнаруженную им специфику разных уровней мышления, стало для Платона решением проблемы и философской, и жизненной. 

Рассудок – это мышление в рамках изначально положенной  и неусомневаемых посылок, подобное мышлению геометров. Нижний уровень рассудка – это догматическое, шаблонное мышление[2].  У рассудка есть и следующие ступени: софистика и  псевдодиалектика -  эристика[3]. Разумное, философское, по Платону, мышление связано с рефлексивным переходом к диалектике. Хотя то, что понимается под диалектикой, требует  уточнения[4]

Итак, мы полагаем, что движение от рассудка к разуму – это то, что организуется на ОДИ, и это то движение мысли, которое демонстрирует и организует для читателя Платон в некоторых диалогах. Вообще говоря, неважно как называть эти уровни. Важно, что сами операции, механизм мышления на них – разные.  Соответственно тот, кто умеет видеть операции мышления на каждом уровне и движение мысли по ступеням, по вертикали, знает законы этих переходов, тот может проектировать и проводить Игры[5]. Движение идет от более абстрактного мышления, не замечающего своих пробелов, не додуманности,  к более конкретному, где все «белые нитки» переведены в строгие мысли. В этом смысле платоновское «ничего не останется не рассмотренным» и ОДИ-шная полнота позиций и проблематизации – это не количество, а качество. Рассмотрено должно быть то, где может прятаться не правомерный, произвольный, не строгий переход мысли, где мыслящий не заметил «сопротивления» предмета мысли и приписал ему нечто, что показалось удобным, «напроектировал». Значимых моментов, переходов, задающих у Платона полноту идеи, а на ОДИ – ситуацию, вовсе не бесконечно много. 

Рассудок оперирует знаниями без анализа оснований. Мышление и его результаты здесь подчиняются категориям род\вид, часть\целое, не порождая самих этих категорий. За каждым именем или определением стоит одна идея и  не подразумеваются взаимоопределение, взаимное проникновение двух различных идей, существование одного и иного в одном акте. В этом смысле рассудок полностью подпадает под понятие параллелизма, критику которого мы встречаем у Щедровицкого. Мысль разворачивается покадрово, все кадры отдельные, последующие кадры никак не влияют на уже состоявшиеся, и уж тем более на самые первые – на предпосылки[6]. Чем при этом обеспечивается вообще движение мысли остается как раз «за кадром», часто перенаправляется в области, якобы не интересные философу – в биологию, физиологию, социологию и т.п.  Как будто бы там ученые смогли построить особую логику, описывающую самоорганизацию мышления![7]

Рассудок  из многоплановой системной картины неосознанно выдергивает один момент (отвлекает, абстрагирует), который принимается за единственно верный. По нему, как по образцу, дальше идет работа, фактически исполнение процедур. Под строгостью на этом уровне понимается соответствие первичным аксиомам, сводимость к ним. В этом смысле,  это уровень алгоритмического мышления, сводимого к вычислимости. Строгость здесь совпадает с точностью в рамках научного, технического мышления, то есть с вычислимостью алгоритма, полученного на основании не обсуждаемого в рамках самого алгоритма посылок и правил вывода. Никакой иной строгости такое мышление не признает[8].

Следующий уровень обнаруживает возможность манипуляции такого рода картинами, человек перестает отстаивать какую-либо из них – все они обладают лишь субъективной достоверностью, не связаны внутри себя и между собой никакой необходимостью. Оценочным критерием становится убедительность, иногда, эффективность, конструктивность. Это уровень софистики.

Имеется и еще один уровень рассудка, особенно неприятный диалектикам (Платону в том числе). Здесь ум оказывается натренирован моментально обнаруживать  противоречивость любой вещи или идеи. Однако строго работать с этим он не может, пользоваться противоречием для разворачивания мысли не в состоянии, и заваливается в эристическое, произвольное соединение обнаруженных одно и иного,  Такой мыслитель быстро сообщит без пояснений, что две противоположности –  вещь (как принцип многообразия) и идея (как принцип единства) – оказываются просто причастны друг другу, или просто одним и тем же. Движение просто есть покой, а форма просто есть содержание. «Речка движется и не движется».  Для эриста это предел мышления. Платон категорически против такого «разума», когда «устанавливают единство как придется» [9].  Хотя часто даже в философских кругах диалектика, например гегелевская,  понимается именно так.

Здесь же возможна еще одна ступенька ума: на самом деле противоречий в объекте нет, они суть только издержки нашего мышления, не способного ухватить единство. Чаще всего здесь говорится о том, что противоречия в мышлении можно снять, если воспользоваться особыми техниками и концептами: топикой Аристотеля,  содержательно-генетической логикой, или построить конфигуратор для противоречивых знаний об объекте, а в самом объекте никаких противоречий нет. Противоречия снимаются в целом за счет того, что они оказываются присутствующими в разных актах мысли, а не в одном – в разное время существования объекта, в разных точках рассмотрения, в разных аспектах.  Есть это и у Г.П.Щедровицкого.

Однако в тех местах, где Георгий Петрович задается проблемой единства многообразия (ровно эту проблему ставит себе Платон на переходе к высшему этапу своей философии), мы видим не столь однозначные утверждения относительно того, что противоречие следует рассматривать как столкновение разных проекций единого объекта изучения[10]. В методологии проблема единства многообразия выносится в рамочную область системного подхода, и не случайно самоназвание методологии: системо- мыследеятельностная. С самого исходного методологического представления – схемы знания, – полагается именно единство многообразия, логическое взаимоопределение одного и иного: знаковой формы и объективного содержания[11].  Понимание знания, предмета как способа деятельности в ММК было теснейшим образом связано с рефлексией употребления схемы знания в собственной деятельности методологов[12]. Отсюда в истории ММК вырастал второй проблемный узел взаимоопределения одного иногоединство и различие в схеме рефлексивного отношения[13]. Проблема логики рефлексии и сегодня остается актуальной для теоретических представлений СМД-методологии[14].  Хотя, здесь, конечно нужно аккуратное исследование и не менее аккуратная проработка нашей собственной позиции.  

Возвращаясь к Платону, следует подчеркнуть, что в целом он решает задачу единства многообразия за счет сознательного, обговоренного именно в «Софисте» и в «Пармениде» отказа от принципа параллелизма, за счет перехода к созерцанию взаимного определения идей: включения идеи в идею, одного в иное. Он отказывается от использования рассудочной категории части\целое. В диалоге «Парменид» при обсуждении единого сущего оказывается, что это не две идеи чем-то третьим соединенные, и не одно, например, сущее с состоянием – единое (логически Аристотелево решение), а оказывается, что сущее – часть единого и единое - часть сущего, и оба они друг для друга – целое. Отождествления элемента целого с целым рассудочная категория части/целое не допускает.  Что такое идеи и мир идей Платона? После Галилея мы склонны понимать идеи как идеализированные объекты; при таком понимании идеи по форме подобны формам вещей, только «очищены» от материи. Аристотелевская критика Платона показывает парадоксы,  к которым ведет такая теория идей. Но именно эта критика, принципиально  сформулированная Аристотелем еще во время его пребывания в Академии, была хорошо известна Платону! Она как позиция вошла в формулировку его само-проблематизации, которую мы видим в платоновских диалогах на переходе от рассудка к разуму.

Тексты поздних диалогов Платона, таких как «Софист», «Парменид», «Филеб» показывают, что идеи Платона – это не столько интенциональный,  эйдетический объект мысли, сколько то основание, которым и из которого развертывается движение мысли, полагающей объект.  Если соотносить это с представлениями ММК, то ближе всего окажется представление идей как рефлектируемых средств мышления. Надо сказать, что подобное понимание Платона в истории философии осуществляли Николай Кузанский, Фихте и Гегель. А А.Ф.Лосев показывал, что в платонизме и неоплатонизме содержится специфическое cogito, и диалектика Платона должна рассматриваться как снимающая феноменологические и трансцендентальные формы мышления. Можно сказать, что идеи Платона – это сущности, каждая из которых знает себя и само-определительна, и находится в общении (кайнонии) со всеми другими идеями (взаимоопределительна с ними). Взаимо-определяющиеся идеи образуют особую конфигурацию – Эйдос. И мы рискнем предположить: по диалогу «Софист» видно, что каждый момент конкретной идеи - это и есть позиция на Игре (само- и взаимно-определенная), а сам конкретный Эйдос в его единстве и многоразличенности  – это ситуация Игры в ее полной  мыследеятельностной форме.  Платон пытается строить диалектику как логику взаимодействия, взаимного определения и того, что сейчас бы мы назвали самоорганизацией  идеальных сущностей, которая возможна только при отказе от принципа параллелизма знаковой формы и объективного содержания мышления.

Переход к разумному мышлению по Платону совершается тогда, когда мыслитель принимает  на себя такую задачу, которая  средствами рассудка не решается. Платон, во-первых, будучи педагогом, во-вторых, оказавшись сам в ситуации проблематизации, в своих диалогах неоднократно показывает и комментирует разные способы ухода от задачи. Для того, чтобы принять задачу, мыслителю приходится проделать множество попыток решить задачу имеющимся средствами, попробовать усомнить саму постановку задачи, переформулировать  задачу так, чтобы избежать затруднения, исключить его из рассмотрения. Все это не бесполезные действия, а конкретизация самой проблемы. Без этого полноценное принятие задачи невозможно. Кто-то останавливается на этих шагах, убедив себя, что «все рассмотрено». Кто-то получает частично работающее решение (тривиальное) и руководствуясь эффективностью работы предпочитает остаться с мним.  А тот, кто в состоянии пройти до конца, убеждается в правомерности задачи и в принципиальном отсутствии средств решения, вынужден сделать рефлексивный переход на следующий уровень мышления – разумный по Платону. Если на ступени рассудка мысль определялась во-первых, скрытыми основаниями (используемыми культурными средствами), а во-вторых, основаниями отдельными и готовыми, то на ступени разума основания  не просто выявляются, но должны быть вос-порожденыпереопределены и сконфигурированы в единую систему.  Выход в мир идей открывает мышлению и в мышлении конкретную идею, а не шаблон. В чем же конкретность? Как минимум в том, что идея -  это порождающая  модель, механизм разворачивания  решения задачи, а не статичный образец, под который что-то подгоняется.  При этом, «в качестве бонуса»,  открывается новое онтологическое видение и сопряженный с объектом новый способ действия.

Реконструировав так диалектику Платона (конечно, пока лишь декларативно), мы видим аналогию между нею и методологической организацией мышления на ОДИ. Посмотрев на ОДИ сквозь призму диалектики Платона, мы можем сказать, что переход, собственно сдвижки по уровням (и подуровням) мышления и деятельности,  – организация принятия задачи, проблематизация, оборачивание на собственные способы действия и взаимодействия, построение новой формы соорганизации  мыследеятельности и понимание его как прототипа практического решения проблемы «за окном»  –  и составляют главное в управленческой деятельности организаторов ОДИ.

На наш взгляд по принципу ОДИ организованы, как минимум, два диалога Платона - «Софист» и «Филеб». Однако, если говорить о проработке проблемы, то в «серию Игр»  входят также «Теэтет», «Парменид» и «Государство». Последний диалог вообще нельзя понять, без учета результатов остальных.  Здесь мы уделим внимание «Софисту»[15].  Этот диалог соединяет в себе самый высокий теоретический уровень (конкретизация понятий бытия, небытия, мышления[16])  и самый практический, жизненный вопрос - самоопределение философа, его отличие от софиста при их полном внешнем сходстве (они оба умеют рассуждать и убеждать) и пересечении сфер их деятельности.  

 

 

 

Существенные признаки Игры

Что еще мы считаем существенным признаками Игр, кроме декларированного нами рефлексивного перехода по ступенькам мышления?

Собственно для этого перехода необходимо переопределение оснований. Если к концу Игры у участников и у ведущих их базовые предпосылки, заготовленные конфигураторы, схемы и концепты, будучи вброшенными в пространство Игры,  никак не изменились, оказались рабочими так, как участник и предполагал, то можно сказать, что Игра не состоялась. Не стоило и затевать. 

Все носители игры оказываются носителями частичных и тем самым абстрактных истин (ведущие – не исключение). Если во время Игры за счет коллективной мыследеятельности не вскрывается эта частичность и не становится ясным, как ее развить до уровня конкретности, то что-то пошло не так.  Особая опасность здесь есть для участников и ведущих, имеющих мощный понятийный аппарат и способность увидеть рефлексивно все поле Игры. Такие люди рискуют быстро все упаковать – опознать, увидеть основания игроков, нарисовать картинку в имеющихся у них заранее различениях. Это их способ ухода от принятия задачи. Большая понятийная различительность порой не дает увидеть те места, где произведен уход от конкретности, от додумывания, где лишь помечен правильными словами и зарисован «картинками», но не вскрыт сам механизм МД. Именно поэтому на игре важна полипозиционность – ни один участник игры не оказывается равномощным ее пространству. Только тогда может запуститься коллективное мышление, когда каждый участник может получить свою проблематизацию для рефлексии и запуска мышления со своей позиции. Когда каждая позиция, в том числе и ведущий, ощущают  сопротивление своему частичному движению, как только они хотят преподнести его участникам как верное. К этому удивительному моменту мы еще будем возвращаться. Но здесь нам важно отметить, что для  ведущих Игры принципиально важно доверие к мышлению как таковому, к объективности коллективной мысли.

Поскольку даже ведущие не в состоянии охватить все поле игры, ее эйдос своим взглядом, ведущий должен доверять тому, что с его стороны порой достаточно вего лишь не давать уходить в тривиальные решения, и мышление само состоится, даже если ведущий вовсе не рассчитывал на некие его ходы. Контроль ведущего – не допускать заваливания в частные решения, в абстракции, вообще в какие-то отлеты. В этом смысле ведущий – самый не понимающий. Он постоянно контролирует, достаточно ли конкретно даны ответы на вопросы. Не случился ли уход от принятия задачи, например,  за счет обговаривания ее какими-то категориями, без обсуждения собственно механизма решения, без демонстрации этих категорий в действии, а не как шаблонов, под которые произведена подгонка? [17] Это, конечно, не единственное, что он делает, но без этой функции его работа превратится из управления – в руководство. Он будет действовать по заготовленной схеме, упаковывая всех в нее. Такие игры бывают, но на них нет того, что в философии называется самодвижением мысли. Доверие к мышлению – это особое качество на Игре. Оно требует смирения и признания, что идея, мысль «больше, чем я». Только такое отношение может породить у ведущего и вслед за ним у всех остальных здоровое любопытство (не конкурентное и  не меркантильное) к тому, как идет мысль у участников. Что, еще раз повторим,  не исключает жесткого контроля за «качеством проработки мысли». Так, полипозиционность и доверие к мышлению, которое больше мышления любого из участников и ведущих,  – это непременное условие Игры.

Заметим, что Игры – это в том числе и коммуникативная ситуация.  Но коммуникативность состоит не в том, что люди разговаривают между собой, а в том, что есть диалог позиций, каждая из которых двигает, прокачивает свой момент общего пространства и говорит из него, берет на себя ответственность доводить его до чистоты, «передает мяч» другой позиции. И, по-видимому, бывают диалогичные монологи и монологичные коммуникации. О логике коммуникации мы попробуем высказать несколько соображений в третьей части данной работы.

На Игре должна быть возможность совершить действие, а это подразумевает наличие риска, неопределенности.  Действия могут быть разными. Например, выход в рефлексию к собственным основаниям – это поступок. Здесь имеется степень свободы. Причинно-следственные связи не обеспечивают такого выхода. Человек может находиться на грани гибели (физической,  моральной, духовной), может иметь все поводы для выхода в рефлексию, обладать достаточно развитым мышлением для этого и принять решение не совершать такого поступка. Рефлексия не выводима из предыдущих шагов алгоритмически – он обладает диалектической свободой, а возможно, и волевой, духовной. Мы помечаем этот момент, хотя он требует глубокого продумывания и нам самим во многом не ясен.

Очень важным для ведущих Игры и для игроков, претендующих на  зону управления, является одновременное удержание и предмета работы и формы, в которой идет мысль. Ведущий может совершать разные действия. Он может «пойти в поля» и совершить предметное действие. А может сделать рефлексивную сборку, назвать то, что он видит как позиции, указать на форму мышления, реализующуюся на данном такте. Но всегда ведущий должен видеть взаимное определение эти двух планов и действовать из этого видения, будь-то предметно или же рефлексивно.

Действие всегда связано с тем, что пространство игры, во-первых, само столь объемно, что в нем возможны очень разные (но не любые) сюжеты, траектории движения. Во-вторых, от действий игроков оно меняется – происходит взаимоопределние частей (действий участников) и целого (Игры). В отличие от всего, что рассматривается в математической теории игр,  на ОДИ может измениться сам спектр возможных траекторий и исходов игры, что принципиально не описывается алгоритмически.  Развитие игры может пойти разными путями, при этом нисколько не в ущерб заложенной в нее идее, ибо идея – это системный объект, а вовсе не домашняя заготовка  шаблона или конфигуратора. Идея может быть реализована, сыграна разными способами.

Вот все эти моменты характеризует то, что Игра есть. Это, конечно, не замысел Игры, не ее драматургия, но это важные признаки. Драматургия же требует от проектировщика Иры своей версии того, как устроен предмет Игры, и как вообще устроено мышление. С этой версией он входит в Игру и его результатом должно быть доопределние собственных представлений о мышлении и деятельности. Вплоть до того, что в Игре ведущий должен заново породить такие, казалось бы, привычные различения как руководство и управление. Более того, если для руководителя подобные различения в самой игре не возникли заново, по действию игры, а были только готовыми категориями, которыми он пользовался, то Игра для ведущего не состоялась.  Такое случается, если ведущий, не доверяя, вообще говоря, мышлению, не совершает главного своего поступка – не запускает самодвижение мышления у участников. И, скорее всего, просто всю Игру осуществляет руководство, но не управление.

Самодвижение – это удивительная штука. Наверное, сама сложная в управлении вообще. Оценить это могут только те, кто хотя бы однажды пытался управлять коллективом людей. Это может быть учитель в школе, может быть менеджер, только тот, кто почувствовал, насколько «материал» сопротивляется любым попыткам руководителя запустить процесс самоорганизации. Жаль, что у современных академических философов мало шансов это испытать!

Организация самодвижения всегда требует определенного риска. В том числе требует ресурсов на то, чтобы участники вышли  в рефлексию, в идеальный план. А текущие насущные задачи урока, фирмы, разворачивающегося проекта говорят, что это неразумная трата сил, тем более, когда определенные рабочие варианты решения уже есть, и надо «дело делать».  На Игре тоже есть моменты принятия решения - идти ли в идеальный план дальше, рискуя вообще остаться без результата? Этот же вопрос возникает каждый раз, когда мы стоим на плечах гигантов: имеет ли смысл заново порождать то, что «уже сделано»?

Собственно говоря, 

§         различение ступеней мышления,

§         умение четко видеть и организовывать сдвижки, в том числе и переходы в платоновской терминологии от рассудка (абстракций, метафизики) к более высоким ступеням,

§         запуск самодвижения участников,

§         непременное сопротивление участников мышления попыткам навязать готовые результаты или рабочие концепты,

§         доверие к мышлению,

§         единство и различие предметного и организационного плана мысли

это наиболее общий подход к тому, как стоит проектировать Игру и отслеживать ее ход.  Это также критерии самоконтроля ведущего, дабы быть  на Игре управляющим, а не руководителем. В диалоге «Софист» Платон показывает, что именно так  (с самодвижением, с сопротивлением предмета мысли попыткам упаковать его в абстракцию) устроен мир идеальных сущностей, именно так работает мышление, когда оно приобретает свою полноту на верхних ступенях, и именно таков должен быть философ, которого Платон прочит в управление Государством. Без такого понимания, весь диалог «Государство» выглядит как рассудочная схема, абстрактный мегапроект.

Перечислив такие критерии,  мы до предела усложнили себе задачу в сопоставлении диалогов Платона и ОДИ. Ибо  в  школьном понимании Платона как раз это все отсутствует! В его диалогах привыкли видеть тоталитарного учителя, который проводит ученика туда, куда сам хочет, безо всякого «сопротивления материала»,  да и без диалога собственно.  Какой тут разум?  Какое доверие к мышлению собеседника? Какое самодвижение и все прочее, что так радует в хорошей Игре?

Однако это заострение должно нам только помочь не ошибиться. Если что-то в диалогах  есть от ОДИ, то оно будет высвечено тем ярче, чем ярче бросаются в глаза первые внешние, формальные отличия двух столь разных объектов, как ОДИ и диалог «Софист».

 

Часть 2

Драматургия диалога «Софист» как ОДИ

 

Итак, нам предстоит всего лишь разметить текст диалога «Софист»  с точки зрения переходов развития мысли и с учетом того,  как это могло бы быть реализовано в ОДИ[18].

 

Небольшие предварительные замечания

1) Мы, как и некоторые другие исследователи полагаем, что форма, которую выбрал Платон для диалогов, не повторяет форму того, как происходили реальные обсуждения в платоновской Академии.  Мы думаем, что каждый диалог Платона – это свертка, переформатирование многочисленных дискуссий, которые шли между различными участниками.  Сам Платон был в этих дискуссиях и участником, и «модератором», ведущим. Так что, указывая на какие-то фрагменты диалога, как на «групповую работу» или на «сборку» мы лишь высказываем предположение о том, в какой форме на Игре этот фрагмент удобнее было бы проходить. Конечно, в диалоге Платона основная речь и основной ход мысли отданы одному ведущему -  Чужеземцу. А стенограммы Игр – это многолосица, разговор разных участников и разных позиций. Мы полагаем, что логически чужеземец  разыгрывает как раз полипозиционность мышления. Как это происходило  много лет назад в жизни, мы утверждать не беремся. Скорее всего, по-разному[19].

2) Нам придется обращаться не только  к форме и организации мысли, но и к предмету ее. Иначе пояснение про организацию переходов будет совсем уж голословным. А предмет диалога в кульминации становится фундаментально философским – бытие, небытие, мышление. Позицию, которая считает рассуждения на такие темы излишним, «заоблачным» теоретизированием, Платон видит, в диалоге помечает, некоторым образом относится к ней. Сам же диалог показывает, что эти понятия как нельзя более практичны в рамках поставленной задачи. Но мы не берем на себя работу так организовать читателя, чтобы он тоже увидел это.

3) Некоторые шаги нам придется пропускать, идти достаточно крупными блоками (особенно к концу), поэтому хорошие знатоки диалога обнаружат в нашей разметке не все значимые места. Более детальное исследование  вполне возможно, но не в столь кратком формате.

4) Самым, наверное, большим нашим сожалением по поводу этой статьи будет то, что мы ни в коей мере не можем передать тот светлый, веселый, игровой настрой, который открывается в диалоге. Не собственно философские, скорее, человеческие, аспекты, которые мы видим в диалоге: юмор, который бывает только у очень серьезных и глубоких людей, доброжелательность, утонченная светскость, открытость, полное отсутствие снобизма, пошлости. Для тех, кто однажды попадал в круг людей подобного склада, участвовал в их работе, диалог звучит почти ностальгически.

 

Такт 1

Тривиальные, частичные решения

 

Установочный доклад Игры «Софист»

В диалоге «Софист» Платон в самом начале ставит проблему самоопределения философов, когда «…их воображают то политиками, то софистами …то сумасшедшими…» (216 d)[20]. Первичная постановка задачи состоит в том, что надо научиться отделять, различать один род от другого.  Сложнее всего философу отличиться от рода софистов. Внешне софисты и философы очень похожи – они рассуждают. И не было бы никакой проблемы, «если бы софисты не возражали правильно, или не казалось бы, что они правильно возражают» (233 b). В чем тогда может состоять разница?

Дать определение софисту – вот задача, которая поставлена на Игру. Задача вполне практическая, поскольку сферы общественной деятельности  обоих родов переплетены – это «идеология», педагогика и политика. А если мы вспомним, кто отправил на смерть Сократа, то задача становится еще практичнее.

Кроме общей для философов задачи, добавляется личное отношение самого Платона. Вся его жизнь потрачена на построение своей философской системы и такого «института» как Академия. Создавалось и то, и другое как принципиально иное по отношению к софистам.  И теперь надо либо четко различиться с ними, либо признать свою деятельность рядоположенной с деятельностью софистов[21]. Это все равно как методологам  сказали бы: да вы же на самом деле тоже позитивисты!  Вся ваша методология просто плохо формализованная дисциплина, по строгости не дотянутая до формальной логики, последняя же стараниями математиков и аналитических философов сегодня развита так, что и вашу методологию полностью описывает и объясняет. Или: практика последних лет убедительно показала, что вся ваша методология может использоваться только в области консалтинга, менеджмента и полит.-технологий, и в этой рыночной нише она – среди продвинутых западных наработок, – не более чем некоторое доморощенное и недостаточно конкурентоспособное  предложение… В этой ситуации надо встать и ясно предъявить, в чем принципиальное отличие философии (и методологии) и что из этого следует для практики. Ясно в первую очередь себе самим, и по возможности – «городу и миру».

 

Работа в группах и первые пленарные доклады

Установочный доклад сделан. Участники разошлись по группам и ищут определения софиста. (216 – 218 e). Ведущий может ставить группам разные задачи, а можно отправить их решать одну и ту же. Все равно первые доклады будут в жанре «кто о чем, а лысый о расческе». Чаще всего группы будут привлекать для решения задачи то, что у них наиболее актуализировано, например, профессиональные знания и понятную им проблематику из своих областей. Так уж устроено мышление, что сложнейшую проблему надо сначала проверить на прочность – а вдруг она решается просто наличными знаниями и средствами. Платон обозначает это как «сначала на чем-либо … более легком, поупражняться в способе его исследования» (218 e).

Действительно, если мы посмотрим на последующий такт диалога, который исследователи назвали «первоначальные частичные определения софиста»,  то мы легко обнаружим типичную картину пленарных докладов первого дня.  Надо лишь увидеть, что каждое такое определение отрабатывал не сам ведущий Чужеземец, а разные группы. Скорее всего,  Платон взял те определения, которые бытовали в рассуждениях его учеников при их попытках решить поставленную задачу.

На Игре первый пленарный доклад – это выкладывание массы разных решений, разных определений, взятых по разным основаниям, первых тривиальных решений, или набор уходов от поставленной задачи, подмены ее чем-то более простым. Каждой группой  выкладывается нечто свое, частное, пока никак взаимно не определенное с остальным.  Это первое рассудочное полагание объекта. Противоречивое, не увязываемое в систему. Часто с разных профессиональных позиций и в разных языках. В диалоге это классификация софиста (диареза) по разным основаниям с попыткой как-то за счет классификации ухватить рабочее определение. В работе групп это выглядело бы так, что в одной группе берется во внимание одно или несколько оснований, подсказанных профессиональными соображениями либо здравым смыслом, либо аналогией и метафорой. Все это типично для рассудка. Основания берутся достаточно произвольно (а вдруг получится!), они не обсуждаются отдельно. Более того – сама операция классификации, которую одинаково выполняют все группы,  не обсуждается.   Этот рассудочный уровень, эта ступень или такт мышления в Академии был хорошо проработан и многократно зафиксирован в ранних диалогах[22].

Группы получили спектр определений, доложились, и ведущий вынужден зафиксировать:

«Давай-ка сначала, остановившись, как бы переведем дух и, отдыхая, (231с) поразмыслим сами с собою: вот ведь сколь многовидным оказался у нас софист»

Каким же он оказался:

«….он – платный охотник за молодыми и богатыми людьми.

Во-вторых, что он крупный торговец знаниями, относящимися к душе…

…В-третьих, не оказался ли он мелочным торговцем тем же самым товаром?

…и в-четвертых, он был у нас торговцем своими собственными знаниями.

…Пятое же… Захватив искусство словопрений, он стал борцом в словесных состязаниях.

Шестое спорно; при всем том мы, уступив софисту, приняли, что он очищает от мнений, препятствующих знаниям души.»  (231 e-d)

 

      Легко можно увидеть, что основаниями для одних «групп» были профессиональные соображения, для других могла стать феноменология: софисты обычно делают так. Рассудок перебирает различные привычные формы мысли.

      Однако это все-таки определения, хоть и частичные, и никто не отнимал у рассудка права быть ступенью мышления, ему только отказано в претензиях на полноту. Рассудок и не мог пройти совсем мимо. Например, задето было  понятийное различение мнения и знания, одна из групп отработала по нему. Снята внешняя форма действия софиста – прекословит.

Хороший руководитель Игры, имея свою заготовку на последующие уровни (например, заготовленную версию конфигуратора),  зная примерно состав участников, заранее может прикинуть, по каким траекториям направятся рассуждения в первом такте. Он видит как бы сверху основные проблемы каждой группы  (частичность определения) и может по ходу дела найти такие контрпримеры или такие логические соображения, которые проблематизируют каждое из частных решений. Конечно, лучше, если это сделает не ведущий, а другая группа из своего определения. Часто так и бывает, и тогда мы получаем ситуацию конкуренции частных решений задачи, которую можно разыграть. Задача первого общего заседания: попробовать вскрыть основания каждого определения,   типологизировать (свести к более краткому списку) основные ходы мысли в рабочих группах и указать на их принципиальную недостаточность для решения проблемы. То есть, переформулировать задачу заново так, чтобы была видна недостаточность всех определений в целом.

 

Типологизация первичных  определений и первая сборка их

Ведущий (пленарная его работа)  делает рефлексивное замечание о том, что все это – разнообразие определений для одного объекта - случилось по одной какой-то причине. Выделяет причину –  знания софиста направлены на разные области, поэтому получается много определений. Из всех рабочих групп только одна ухватила именно этот аспект – те, кто говорил об искусстве прекословить. Видимо, это пока главное у софиста – разнообразие тем для рассуждений. Это его, как сказал бы Аристотель, существенный признак.  И после небольшого рассуждения, видимо, прямо на пленаре ведущий указывает на противоречие: «говорит, будто все знает и будто мог бы за недорогую плату в короткий срок и другого этому научить…» (234 b). Но знать все нельзя! Что за такой волшебный метод позволяет работать с любым объектом? Плюс к логическому возникает еще и аргумент здравого смысла и, практический, наблюдаемый – эти мнимые знания не выдерживают проверку практикой.

И из логического, и из практики вытащено противоречие – софист врет, так как знать все нельзя, он подсовывает призрачные знания, «словесные призраки» (234 с), которые со временем не выдерживают проверки практикой, «опровергаются действительными делами» (234 е).

Вообще-то с точки зрения простой логики, работа завершена. Поспорить тут не с чем.  Этот часто происходит в первые дни Игры. Вроде бы все сделано…

Но ведущий  несколько раз обговаривает полученное определение, внося разные акценты – «подражание», «словесные призраки всего существующего», «ложные представления», «создавать призрачные подобия», «подражатель действительности»… (237 с) как бы дочищая  рабочее, явно эффективное определение. Это могло бы быть сделано на пленаре, а могло бы быть поручено на небольшую групповую работу: доведение полученного определения до понятия. Никакой проблемой пока  и не пахнет! Вброс ведущим концепта «подобия» обговорен и аккуратно лег в рабочее решение поставленной задачи. Можно расходиться.

Понятно ведь, что человек, который объявляет, что может к любому предмету построить истинный образ – врет и строит на самом деле призрачный образ, который рассыпается впоследствии при столкновении  с действительностью. Логически, практически мы софиста загнали в угол. Определение рабочее и эффективное. Можно строит алгоритм проверки – кто подпадет под него, тот софист и, следовательно, не философ.  Задачка решена наличными средствами.

И в этот момент в самом диалоге мы начинаем ощущать какой-то подвох. Ведущий явно потирает руки в преддверии некоего финта. Слишком много времени провел Платон в разворачивании интеллектуальных ситуаций, по самому стилю диалога в авторе чувствуется опытный  Игрок….

 

Такт 2

Проблематизация

Ведущий на общем обсуждении вроде бы построенного решения обнаруживает, что простая вещь  - говорить и мыслить ложь - привычная и обыденная  для базарной площади или же для заседания суда на агоре, оказывается неразрешимым противоречием. «Это ….. предполагало бы существование небытия; ведь в противном случае и самая ложь была бы невозможна.» (237)

Ведь что такое ложь? Это речь о несуществующем как о существующем. Но как возможно несуществующее – небытие? Как возможны мысль и речь о нем? Обратим внимание на особенность: для нас сегодня привычно считать трудным вопрос об истинности знания, Платон же в качестве трудного ставит вопрос о лжи.           Мы должны учесть, что философия Платона и его философской школы (Академии) лежит в  русле определенной традиции –  философии элеатов, традиции Парменида. Можно сказать, что Платон реализует и развивает определенный подход. Основоположения этого подхода таковы: 1) есть только бытие, а небытия нет; 2) мышление и бытие едины.  

Философ, стоящий на такой позиции, неожиданно оказывается уязвимым для атаки софиста. Действительно, философ говорит: «Софист это тот, кто порождает призраки, то есть ложь». Софист отвечает: «Ну-ка, ну-ка!  С этого места – подробнее!  Вы говорите – «ложь»? То есть утверждение о несуществующем? Однако, вы же сами считаете, что небытия нет. Значит невозможно быть несуществующему, и вместе с ним – лжи. Обратно, если ложь есть, значит, есть небытие, а значит ваша мысль соединена с небытием, и, следовательно, ваша мысль и бытие не едины! В обоих случаях вы противоречите себе, то есть порождаете «призраки». И чем вы отличаетесь от софиста?»  Эту действительно проблемную для Философа ситуацию руководитель Игры уже начал проспективно видеть, как только были отрефлектированы основания рассудочных определений – представления о лжи.

У Платона в диалоге далее идет фрагмент, который и исследователями назван как диалектика небытия и бытия (237 - 242). Это попытка  руководителя игры рискнуть и сходу, прямо на пленаре прорваться в самый корень проблемы.  Г.П.Щедровицкий делал такие ходы на ОДИ. Помнится, он около 30-40 минут держал в напряжении весь зал пленарного заседания, организуя сознание игроков схемой на доске, а схема состояла из … одной точки! И здесь, в диалоге,  мы видим, что руководитель Игры буквально по-операционально разворачивает диалектику небытия.

Обсуждается и мыслится небытие, а это значит, что слово «небытие» к чему-то относится. К чему?  Ничто не может быть предметом отнесения, значит и само отнесение невозможно. Проделываемое размышление - это диалектика бытия и небытия, попытка увидеть взаимодействие бытия и небытия, как приложимость в мышлении одного к другому.  Но, как только мы пытаемся это сделать, то впадаем в противоречие. О небытии ничего нельзя помыслить или сказать, поскольку все категории мышления и все грамматические формы речи, любая мысль и любое слово – это всегда, как минимум, нечто одно и, тем самым, уже бытие. Мы не можем ни мыслить, ни говорить о небытии, так как наша мысль и речь находятся внутри бытия и его законов, его категорий. Результат рассуждения таков: небытие оказывается несказанным и немыслимым.

Однако, «приняв, что небытие не должно быть причастно ни единому, ни многому, я, несмотря на это, все же назвал его «единым», так как говорю «небытие» (238 е).  Таким образом,  руководитель Игры тут же показывает противоречие:  результат был получен в ходе размышления и разговора, а значит, результат противоречит факту своего получения!

Руководителю (и некоторым членам методологической команды) уже здесь может открыться принципиальное видение (интеллектуальное созерцание).  Действительно, небытие не может быть противопоставлено мышлению как объект мысли (как то, что стоит как за словом интенциональный объект). Однако, если хоть какое-то размышление о нем осуществимо, значит, небытие  каким-то образом мышлению дано. Дано – не как объект, а как соединенное с самим бытием мышления, с осуществлением мысли как действия. Налицо трасцедентальный момент – на границе мышления оказывается, что нечто, что мы не сумели помыслить, все-таки руководило нашей мыслью. Если реконструировать мысль Платона именно таким образом[23], то можно полагать, что весь последующий диалог и вся дальнейшая  линия деятельности руководителя на Игре основана на осознании, вычерпывании и оформлении того содержания, которое открылось в интеллектуальном созерцании. 

Однако руководитель Игры, понимая, что выход в интеллектуальное созерцание в данный момент невозможен для игрового коллектива, организует события на пленаре более простым образом – за счет последовательного разворачивания и экспликации множества проблем, связанных с категориями небытия и бытия. Постепенно складывается проблемная ситуация для всего игрового коллектива.

            Рассмотрим подробнее, в чем состоит проблематизация. На пленаре были вскрыты те основания, которые некритически присутствовали во всей предыдущей работе. При этом вскрылся парадокс – нельзя говорить ложь, ибо это тождественно существованию небытия, ведь ложь – это речь о не-сущем. Но мы не знаем, каким образом небытие может существовать. Следовательно, нельзя различить ложь и истину;  какой бы мысленный и словесный образ объекта не создал софист – он пока что принадлежит к сущему на равных правах с образами, которые создает философ. Не зря ведущий постоянно сдвигал дискуссию в сторону анализа того, как строятся подражания. Ведь чтобы понять природу лжи надо понять, как вообще строятся образы, копии предмета в мысли. Группы пользовались различением (дихотомия, диареза, классификация), вовсе не раздумывая, что эта операция не очевидна. А если доводить до логического конца – как вообще «в мире Парменида», где есть только само бытие, причем не отличимое от мышления, можно хоть что-либо различить? Каков  механизм различения? Софист пользуется тем, что нет ответов на предельные философские вопросы.

Задача определения софиста теперь выглядит иначе. Новые формулировки таковы:

§         как возможна ложь?

§         какова природа призрачных подобий?

§         как можно мыслить и говорить небытие?

§         как вообще возможно отображение предмета мысли в речи, любое раздвоение объекта, например на имя и объект, на знание и объект?

Они разбросаны на небольшом фрагменте проблематизации:

«Поэтому если мы будем говорить, что он занимается искусством, творящим лишь призрачное, то, придравшись к этому словоупотреблению, он легко обернет наши слова в противоположную сторону, спросив нас, что же мы вообще подразумеваем под отображением (ειδολον) , называя его самого творцом отображений? (239 d)

«то, что мы называем образом, не существуя действительно, все же действительно есть образ» (240)

«Он скажет, что дерзнув заявить, что есть ложь во мнениях, и в словах, мы противоречим тому, что недавно высказали….вынуждены связывать существующее с несуществующим, хотя недавно установили, что это менее всего возможно» (241 b)

Чуть позже ведущий напомнит это же: «…возникло рассуждение…будто нет ни образов, ни отображений, ни призраков и потому никак, никогда и нигде не возникает ничего ложного» (264 c).

 «Кто допускает имя, отличное от вещи, тот говорит, конечно, о двойственном» (244 d).

Проблематизация очень глубокая. Еще раз подчеркнем ее. Ведь любые имена и определения в речи - это тоже своего рода двойник предмета в речи, а до этого группы  только то и делали (а вообще-то и все философы вокруг так делают!), что ничтоже сумняшеся строили определения. При этом сама форма речи и определений (А-В) всегда выступает в форме одного соединенного  с другим (с другой сущностью, со свойством и т.д.) и, таким образом,  напрямую связана с проблемой различения и соединения идей, слов, смыслов. Нельзя, например, понять как вообще возможно «сочетание имени с глаголом» (262 c). 

Получается, что бытие Парменида вообще не дает возможности мыслить, поскольку, чтобы мыслить, следует мыслить нечто одно, отличное от всего другого[24]. Но отличить что-то в парменидовском  бытии можно только с помощью отличного от бытия,  и тогда «небытие в каком-либо отношении существует и, напротив, бытие каким-то образом не существует» (241 d).

Платон показывает, что какова бы ни была позиция мыслителя, для того, чтобы быть философом, он должен определять свою позицию за счет ответов на основные философские проблемы: что есть бытие? как возможны мышление и речь?  и т.п. Рассуждающий иным образом – не философ, так как он не знает своих предельных оснований.

Здесь уместно отметить, что в  диалоге «Теэтет» (так сказать,  на прошлой Игре из серии).  Платон уже отрабатывал простой ход на элиминацию философской постановки вопроса о различении в бытии и мышлении. Ход таков:  ощущения даны  как непосредственно различенное.  По Платону, само ощущение, конечно, дает человеку материал для различений и определений, для конструирования мнений, но при попытке понять суть этого механизма, мышление сталкивается с серьезными трудностями[25]. Поэтому философ, в отличие от не-философа,  не вправе предполагать, что механизм различения ощущений («отпечатков на табличке») банален и не требует перехода к самым базовым онтологическим и логическим проблемам. Он должен объяснить, каким образом можно строго мыслить различение, где бы оно не предполагалось (в вещах, в мысли,  в ощущении).

Платон так заостряет проблему, что любой мыслитель оказывается перед угрозой оказаться софистом не только по видимости, но и по сути[26]. Ведь мышление и бытие тождественны по Пармениду, небытия нет, поэтому, что мыслится, то и есть. Софист не предлагает поверить в абсурд, а лишь в то, что может быть подкреплено некоторым количеством рассуждений и выглядит правдоподобно, убеждает слушателя. Значит ложь, как-то сама ложь причастна к существованию, чем, видимо, и пользуется софист. По  софисту, любое рассуждение - это уже мышление, которое есть бытие. 

Итак, проблематизация начиналась с того, у всех построенных ранее рассудочных определений выявлено общее основание – представление о лжи. Само это выявление оснований – рефлексивный выход над плоскостью рассудка[27].  Исходное смысловое представление о «лжи» начинает доводиться до формы мыслительного понятия. Основание понятийной работы рефлектировалось – это категория бытия.  В рефлексивном мышлении начало прорисовываться, что взаимоопределение с софистом происходит в плане фундаментальных оснований философского подхода -  соотношения мышления и бытия. Таким образом, руководитель игры и игроки начали фиксировать, что они попали в ситуацию. Этот - момент ситуационного анализа на ОДИ. И жесткого позиционного самоопределения.

Задача еще раз переформулировалась. Уточнение задачи состоит в том, что следует лишить статуса полноты бытия предмет рассуждений софиста, отличив его от предмета философов. Связанная с этим задача – лишить рассуждения софиста статуса мышления, показать, что мышлением в его полноте софистические рассуждения не являются, и насколько этим рассуждениям не хватает полноты, настолько им не хватает и бытия. Мышление философа каким-то принципиально иным образом связано с бытием, чем мышление софиста! Задача диалога оказывается задачей переосмысления, конкретизации понятий бытия и мышления: в абстрактные пока бытие и мышление требуется внести различительность, например, выявить уровни мышления и критерии его полной формы, типы связи мышления и бытия.

Мы уделяем здесь много места самой первой проблематизации, чтобы показать, как вообще совершаются в диалоге сдвижки от одного уровня мысли к другому. В дальнейшем разворачивании Игры-диалога они тоже имеют место, но далее мы будем проходить их не столь детально. Кроме того, собственно переход от рассудка к разуму начинается именно на этой первой проблематизации.

 

Замечание об организации диалога и форме ОДИ по первому такту

Итак, решая поставленные изначально практическую задачу и полученные в результате проблематизации фундаментальные задачи, Платон организует диалог так, что в нем можно выделить две неравнозначные части. Первая часть – это рассудочные построение  и уточнение определения[28]. Основания для классификации берутся не абсурдные, и полученные шесть определений нельзя назвать ложными. Но они односторонни и не выявляют самой сути мышления софиста. Софист ведь и сам в практике пользуется такого типа частными определениями:  достает нужное в данный момент и отбрасывает его, когда оно оказывается невыгодным. На этом уровне мышления софиста не победить. Первая часть диалога крайне важна! Мы не согласны с некоторыми исследователями, например,  с глубоко уважаемым нами А.Ф. Лосевым в том, что первая часть затянута и ее можно было бы свернуть к нескольким абзацам[29]. Наоборот, нам удивительно, как Платон смог в столь краткой форме решить такое количество задач – вполне показать рассудочный тип мышления, отобразить основные его методы (догматически принятые посылки и выводы из них, метафора, аналогия, разделение, комбинирование). В числе прочего, показан рассудочный метод конкретизации – все более мелкое разделение в  рамках родовидовых отношений, все большее количество аспектов описания искомого предмета. На столь коротком фрагменте Платону удалось показать момент, когда описание предмета кажется  уже построенным, тривиальные решения поставленных задач найдены, и рассудок фактически исчерпал себя; нерефлексивное мышление считает работу законченной, поскольку ничего в проведенных рассуждениях не говорит о том, что следует двигаться дальше принципиально иным путем. Мы полагаем, что отсутствие у философа (в том числе и А.Ф.Лосева), читающего Платона, опыта Игр, опыта управления мышлением, опыта разворачивания коллективной мысли является серьезной преградой для понимания формы платоновских диалогов и, тем самым,  фундаментальных вопросов философии.

На протяжении всего диалога  Платон много раз призывает к рефлексивности, предлагает «рассмотреть то, что представляется нам теперь очевидным, чтобы не сбиться с пути и не прийти легко к взаимному соглашению так, как будто нам все ясно» [242 b]. Чужеземец предлагает остановиться: «поразмыслим сами с собою…» [231 c]. Мы не будет выписывать все маркирования рефлексивных моментов в диалоге, их легко обнаружит читатель. К тому же, выдернутые из текста, они теряют часть привлекательности, которая заключается в стиле изложения, пронизанном светящимся, поистине игровым юмором[30].

 

Такт 3

 Переход на следующую ступень мышления

 

Проблематизация первого такта состоялась. Задача в целом переформулирована: надо попробовать как-то работать с небытием и понять механизм различения. Это, конечно, совершенно не похоже на первую формулировку. Но это и означает, что началась не рассудочная работа. Она даже терминологически отличается от всего предыдущего, как будто мы попадаем вообще в другой диалог. Диалектика  бытия и небытия - это мощная рефлексивная свечка.

 

Заданы нормы строгости

Мы полагаем, что по стилю первая проблематизация - скорее пленарная работа, ибо в этом фрагменте, кроме содержательной работы, еще и закладываются нормы строгого мышления. Эти нормы включают перевод смысла в мыслительное содержание за счет понятийной и категориальной проработки, и, самое главное,  видение деятельности, постоянную рефлексию оснований мышления и действия.  На ОДИ такую форму мыследеятельности игровому коллективу, как правило, демонстрируют и предъявляют игротехники. Для игрового коллектива, не имеющего опыта методологической работы, в среднем уже со второго дня Игры можно ожидать попытки игровых групп реализовать данную норму, но обычно действительное ее осуществление начинается с 4-ого дня.     

В рассмотренном фрагменте диалога с отчасти парадоксальным, отчасти отрицательным для решения задачи результатом была проделана работа, касающаяся метода мышления. Само мышление побывало на своей границе! Ведущий «прокачивал» через границу  те категории, которые нас интересуют – бытие и небытие[31]. Фактически здесь отрабатывалось то, что будет считаться строгостью для мысли. Ведь до сих пор у нас были только произвольные попытки классификации и проблематизация, но не собственно разворачивание мысли через ее основание.

 

Оборачивание

Решающая роль данного фрагмента в том, что мышление участников Игры (диалога) «отвернулось» от софиста как предмета размышления, к тому же имеющегося «за окном», и «обернулось» на себя самого «здесь и сейчас». 

 

Необходимость позиции софиста

Отрицательный результат приводит к новому уровню проблематизации и новой формулировке задачи.   На этом этапе становится очень странным взаимное отношение практической задачи (разобраться с софистом) и фундаментальной (мышление бытия и небытия).  Оказывается, что без позиции софиста (разыгрывает ее  в диалоге сам ведущий, уже не первый раз, а в серии Игр «Тэетете», «Протагор»…) – это тот упор, который позволяет дотянуться до фундаментальных вопросов. Думается, что реального софиста не так-то просто было бы заставить столь жестко держать позицию, он постарался бы просто выйти из Игры. Но софист – нужен в Игре. Про софиста можно сказать, что самой своей практикой он держит на себе тот момент небытия, без которого все завалилось бы опять в абстрактное парменидовское бытие.  Он – тот фон, на котором только и можно изобразить искомый объект.  Его присутствие позволяет не останавливать движение мысли, ибо он проблематизирует любой абстрактный результат. Удерживая свою частичную позицию в целостной идее, в ситуации, он долго идет вровень с философом по уровням рефлексии. До тех пор, пока философ не найдет способ включить его, софиста, в свое мышление, не доберется до истинного понимания этой позиции, как и своего собственного момента мысли, а не как упаковки в определения и заготовленные концепты и категории. И это собственно и есть зона риска ведущего.

 

Итак, первая рефлексия дала переосмысление операций рассудка и первый выход к разуму, который для начала должен переосмыслить свои основания.

 

Переосмысление оснований – установка третьего  такта

После того, как в ходе диалектического рассмотрения бытия и небытия была осознана проблемная ситуация, наступает такт переосмысления оснований. Здесь мы видим актуальность особого, как бы даже  интимного, доверия к объективности мышления, без которого дальнейшее движение невозможно. Безусловно, Платон стоит на позиции Парменида. Признать существование небытия – это невообразимо ни по философским, ни по жизненным обстоятельствам. Ведь это означает – впустить в свое мышление врага – софиста. Но ведущий идет на риск и совершает игровое действие  - выдвигает предположение о возможности существования небытия «Защищаясь, нам придется подвергнуть испытанию учение отца нашего Парменида» (241 d). «Возьмемся за опровержение учения Парменида, если только мы его опровергнем» (242).

Теперь следует раскручивать эту мысль со всей достигнутой уже в диалоге строгостью. И результат не гарантирован! Ясно, что в жизни Платон пережил этот момент. Но как это было в дискуссиях Академии, мы не узнаем.

Отметим здесь, что если принять версию о совершенном руководителем игры трансцендентальном акте и открывшемся в интеллектуальной интуиции содержании, то признание «небытия существующим» окажется на деле не просто игрой «в виртуальные миры» (als ob). Небытие присутствовало в мышлении как пред-знание и обнаружилось самим фактом осуществления мысли.  Проблема в том, что его невозможно ухватить: имеющиеся формы мысли это не позволяют – значит, они должны быть перестроены, и именно на основании имеющейся интеллектуальной интуиции. Но опять же, чем это может закончиться, никому не ясно…     

 

Групповая работа

На Игре это выглядело бы так  – переформулировка задач для групп и перегруппировка участников. Теперь группы (а в диалоге – фрагменты рассуждения и позиции) должны либо придумать, либо восстановить из уже известного разнообразные представления о бытии и «…тщательно исследовать бытие: чем оказывается оно у тех, кто берется о нем рассуждать» (243 d). Все философские концепты о бытии надо рассмотреть на предмет средства для решения наших задач. Так в Игре появляются «друзья идей» и «друзья земли»  – те, кто говорят,  что «бытие едино»,  и те, кто говорят, что «бытие теплое и холодное», «бытие множественно» и т.п.. Так Парменидовская позиция (собственная позиция ведущего) становится позиций одной их групп. В целом это занимает фрагменты с 242с по 247d.

 

Пленар третьего такта

И уже эти позиции, эти результаты групповой работы ведущий на пленаре проблематизирует гораздо более подробно и аккуратно, чем первые рассудочные определения. В том числе и свою собственную позицию!

«Понимаешь ли ты всякий раз, что они говорят? Каждый из них…рассказывает нам какую-то сказку, будто детям…» (243 b) Некоторые позиции рассмотрены немного тщательнее, чем другие. Ну, так ведь обычно и бывает на пленаре. Видимо, те позиции, которые не очень внимательно рассмотрены, не составляют важных моментов той идеи или той ситуации, которая здесь разворачивается. Как это увидеть ведущему, если сама идея еще не получена? Понятно, что если она ему заранее известна как концепт, то побочные ходы отсекаются легко. Но тут видимо в работе нечто иное –  большее внимание уделено тому, что явно задает напряжение, что вступает в игру  с другими позициям. А оставлено без большого внимания то, что как бы не находят своей важной роли именно в этой, здесь и сейчас разворачивающейся Игре. Про оставшиеся несколько в стороне моменты ведущий предлагает подумать тому, кто захочет, и, если там все-таки вскроется что-то важное, то к ним можно вернутся. В этом смысле казалось бы очень искусственные ходы в диалоге вполне понятны тем, кто реально участвовал в Играх.

Итак, основная оппозиция такова: с одной стороны, бытие – это все, причем все материально существующее; с другой стороны, бытие – это идеи как вечные, самотождественные единицы. После отработки позиций (в группах) и обсуждения на пленаре оказывается, что оба эти представления о бытии – не годятся. Нужен следующий шаг. Во фрагменте о диалектике бытия и небытия была проработана попытка соединить в мысли бытие и небытие, одно и иное. Попытка получила парадоксальный результат – и соединилось,  и нет!

Теперь ведущий вбрасывает новый концепт – бытие это всегда одно с иным, всегда взаимодействие. «Я утверждаю, что все, обладающее по своей природе способностью (dunamin) либо воздействовать на что-то другое, либо испытывать хоть малейшее воздействие … - все это действительно существует. Я даю такое определение существующего: оно есть не что иное, как способность». (247 e)

Это одна из кульминаций Игры. Порождается новая идеализация и открывается новая реальность. Оказывается, что до этого мы все мыслили субстантивированным, как некоторые автономные, самотождественные сущности, предметы. Однако уже размышление о небытии своей парадоксальностью приоткрыло, что небытие нельзя мыслить как субстантивированный объект, оно есть момент самого мышления, то есть действия, акта.  Любые одно и иное не должны мыслиться как готовые, самотождественные атомы, они не существуют вне взаимоопределения и взаимодействия друг с другом[32].

Идеализация взаимодействия первоначально фиксируется в понятии «способности» (dunamiz), а далее несколько разворачивается через понятия «страдания», «действия», «силы», которые примеряются к тем пониманиям бытия, что были даны группами (тождественное, движущееся, покоящееся). При этом само познание бытия подводится под понятия действия-страдания.

Бытие прокачивается через новую идеализацию, и при этом с необходимостью возникают категории действия и страдания[33], движения и покоя. Выясняется, что это все – взаимоопределительные  пары. Но пока не совсем ясно, как именно они взаимно определены: «надо признать бытие и движущимся и покоящимся» (249 d).

Идеализация берется первый раз абстрактно. А иначе и невозможно! Если взять и перескочить в тексте те фрагменты, где идеализация бытия как действия прокручивается первый раз (с плохим результатом!) и сразу перейти к тому, что называется пентадой идей[34], или Эйдосом (А.Ф.Лосев), то все окажется совершенно невнятным.  Поэтому, обнаружив, впервые некую игру движения и покоя в бытии, ведущий и весь игровой коллектив опять выходят в рефлексию «именно теперь мы и познаем всю трудность исследования бытия… нам кажется будто мы о нем что-то говорим.. как бы нам по праву не предложили тех же вопросов…» (249 d-e)

 

Групповая работа: одна идея – одна группа       

Задача – разобраться с идеями движения и покоя. Предлагается следующий игровой ход: разные идеи берутся разными группами, задавая групповые позиции.  Каждая группа должна, с одной стороны, развернуть свою идею, а, с другой стороны, представлять (манифестировать) ее на пленаре.

Результат не утешителен – по отдельности идеи фактически совпадают с проговоренными на предыдущем такте представлениями из противостоящих друг другу философских позиций, и несут на себе те же проблемы. Они находятся в полном противоречии и никак не сочетаются!  Группы идут на пленар каждый со своей отработанной идей, не особо понимая, для чего им другие группы, нужно ли строить отношение с другими группами, и как это делать.

Что делать?  Отказаться от идеализации, которая привела к такому результату? Где гарантия, что другой концепт не приведет к проблемам? Признать, выбрать только одну из идей? – Но это уже было на прошлом такте и соответствует одной из уже разгромленных позиций, в которой считалось, что бытие, действительно, состоит из покоя и движения никак не смешиваемых, отдельных. Даже не задавать себе вопрос о том, как все-таки тогда достигается единство? Это современная позиция параллелизма формы и содержания мышления, позиция  позитивизма.  Или считать, что они просто смешиваются и все? Без конкретизации механизма этого действия (взаимо-действия)? Это позиция близка к эристике и абстрактной диалектике…

 

Пленар: кульминация рефлексии – отказ от параллелизма

            Ведущий предъявляет критику этих ходов. И здесь наступает настоящая кульминация рефлексии метода размышления. Ведь дело в том, что до сих пор даже самые высокие идеи и самые глубокие философские позиции мы рассматривали по отдельности, по очереди по кадрам, не в одном акте взаимодействия. Но это и есть параллелизм! Одна идея – одно рассуждение безо всякого иного, вторая идея – второе рассуждение. А потом неизвестно, каким посредником это должно быть связано. Этим разрушается сама жизнь мысли, как жизнь одного и иного

По отдельности – вообще нельзя! Идея – это особая сущность. Если по отдельности брать ее моменты (только движение или только покой) из самых лучших побуждений - разобраться с ними потщательнее, ее бытие не открывается в истине. Идеи не подчиняются категории часть\целое. Обсудив одну и вторую отдельно нельзя их потом сложить в целое.  Требуется мыслить обе идеи и по отдельности и вместе, -  и никак иначе (251)

В этом же такте мы видим собственно критику позиций как паралелизма, так и идеи полного смешения, всего во всем.

«Принужденные в отношении ко всему употреблять выражения «быть», «отдельно», «иное», «само по себе» и тысячи других, воздержаться от которых и не привносить их в свои речи они бессильны, они и не нуждаются в других обличителях, но постоянно бродят вокруг, таща за собою, как принято говорить, своего домашнего врага и будущего противника, подающего голос изнутри…

Чужеземец. А что, если мы у всего признаем способность к взаимодействию?

Теэтет. Это и я в состоянии опровергнуть… само движение совершенно остановилось бы, а с другой стороны, сам покой бы задвигался, если бы они пришли в соприкосновение друг с другом.» (252 c-d) 

Метод предложен такой – рассматривать сразу взаимодействие идей (обе сразу) и учесть, что с чем сочетается, а что нет. При этом уже проведена критика, как полного смешения, так и полного отделения идей, и к методу добавляется вопрос о том «когда же одно склонно к смешению, а другое нет» (253) , а также необходимость «различать все по родам» (253 e). Заметим, что без учета всего обсужденного ранее это внешне напоминает всего лишь требование на классификацию! Так часто и понимают, по-школьному, эти моменты в диалоге.

Отметим, что то, что ведущий проблематизировал отдельную работу с идеями – это вовсе не очевидная операция. Ведь, прокрутив первый раз взаимодействие как бытие, участники получили вполне приемлемый конфигуратор. Надо было лишь не задавать себе вопросов о том, что все это значит: «как бы нам по праву не предложили тех же вопросов…» (249 d-e), и можно было бы остановиться.

 

 

Такт 4

Работа в идеальном содержании

 

Вечерняя  рефлексия ведущих игру и тех игроков, которые вошли в содержание

 

А вот дальше идет собственно работа в идеальном плане, которая конкретизирует все ранее внесенные концепты и опробованные методы мышления (253 - 260). По такту Игры это очень похоже на вечернюю рефлексию руководителя игры, игротехнической команды и тех, кто смог выйти в идеальный план. Здесь дорабатывается и метод, и онтология, а уже в группах потом это будет использовано теми, кто в идеальную работу не совсем вышел.  Именно в этом плане предмет мысли и метод мысли оказываются тождественны, поскольку предметом мысли, задачей взяты: операция различения, она же момент небытия в бытии, она же идея иного, она же и механизм, которым проворачивается мысль по всей пентаде идей, достраивая при этом саму идею иного от абстрактного момента до конкретности.

Итак, то, что существует, действует, а раз каждое существующее действует, то имеет место взаимодействие: «страдание или действие, возникающее вследствие некой силы, рождающейся от взаимной встречи вещей» (248 b). Значит, идеи (неважно, где они существуют, в единичных вещах, в мире идей или в уме – главное, что существуют)   должны действовать.  Для мышления это означает, что они должны организовывать мысль. А поскольку нас интересуют они сами, то они же должны быть и предметом мысли. Участники диалога уже убедились в необходимости тождества предмета мысли и самой мысли. Мы с необходимостью приходим к тому, что идеи должны быть теми сущностями, которые составляют великие роды и теми законами, по которым эти роды существуют в системе.  В этом смысле к пентаде можно применить современное понятие самоорганизации и философское понятие субстанции  как  того, что само себя определяет.  В итоге, диалектику различения и тождества собеседники получают не как определения в первой части, а  из размышления о  пентаде. Бытие – это и сама пентада, и момент, идея внутри пентады. Каждая идея  определяет пентаду в целом и себя внутри нее. Идеи рассматриваются и как самостоятельные, и как результат действия.  Отдельные бытие и небытие  - это были лишь предварительные понятия, которые переопределились из того, что на самом деле существует не отдельно, а как нечто одно самосогласованное – пентада. Вторичным действием единой самосогласованной пентады  можно выделить отдельные моменты.  В этом самосогласованном одном (в пентаде) бытие проявляет себя как способность к взаимодействию, действие же и содержание небытия – различенность внутри пентады. Отдельные бытие и небытие суть только две стороны сущности пентады. Процесс мышления пентады – это взаимодействие, включая взаимопереходы,  идей и, тем самым, само бытие этих идей.

Мышление пентады оказывается тем, что в методологии носит название принципа – оно требует тождества онтологического и орг-деятельностного планов для каждой из идей пентады и для пентады в целом.

Тождество бытия и мышления, имеющееся при мышлении пентады  – это не просто решение платоновского варианта предельного вопроса философии, но и принцип контроля за истинностью своей мысли.  Это отличается от того случая, когда контроль за рассуждением осуществляется с помощью неких категорий, аксиом, шаблонов, которые сами при этом не являются предметом рефлексии. Платон показывает: разрыв между предметом мысли и ее организацией, будучи не осмысленным,  – это лазейка для софистики. Подлинным мышлением является бытийствование,  мысль – это поступок в бытии, и истина – не точное отражение противостоящего мысли объекта, а самообнаружение бытия через мышление и бытие мышления. Именно осознанным практикованием такого мышления философ отличается от софиста.   

Небытие обнаруживается по его действию различения внутри великих родов, небытие – это момент иного, отличенности.

Звучит все это сложно, но зато есть очень простая метафора - музыка. Музыка в том смысле, что звучать должно все вместе и только меняться, что чему фон, а что чему изображение. Нельзя взять отдельную ноту, обсудить ее, потом вторую. Потом их соединение. Они как музыка существуют в восприятии только одновременно. В одном акте. Так же как идеи пентады «Софиста» существуют только вместе. Обсуждая же их вместе (новым методом строгого мышления) мы обнаруживаем их взаимодействие с необходимостью (Ведущий постоянно открыт и не раз предлагает всем желающим попробовать и продемонстрировать иначе!). Идеи можно мыслить как позиции. Каждая позиция – это идея  (покоя, движения, иного, тождества), но сыграть свою роль в мышлении (а не отштамповать мысль абстрактным шаблоном), она может только вместе со всеми другими, в едином разворачивании коллективной мыследеятельности.  Пентаду надо играть и слушать как музыкальное произведение, и последовательно и одноактно.

При этом каждый момент пентады, каждая идея, каждая позиция в интеллектуальной ситуации является и помощником и сопротивлением для другой. Если кто-то не удержит позицию, на прокрутит свое до конца, то другая позиция не почувствует сопротивления иного и останется не конкретизированной, ей будет позволено проскользнуть абстрактно, не заметит своих пробелов, не додуманности,  «белых ниток». В том и состоит строгость мышления, явленная в «Софисте», что ни один из моментов не может захватить всю власть – ему сопротивляются, помогая тем самым стать развернутым и конкретным, другие моменты. Вот поэтому и надо иметь совместное движение моментов идеи, своего рода коммуникацию идей. Если дать какой-то идее (позиции) «разойтись» без диалога с иным по отношению к ней, а потом последовательно дать это сделать другой идее, то они так и останутся только абстрактными моментами, не почувствовавшими никакого сопротивления от иного и некритически залезшие, куда не следовало. Именно так логически устроено прожектерство[35].

Здесь мы вплотную подобрались к сложнейшему вопросу о том, насколько вообще правомерно говорить о такого рода диалектических сущностях, если любое их проявление (в речи, в тексте, в знаках) будет всегда последовательно, а не одноактно. Но мы пока только пометим этот сложнейший вопрос, поскольку в самом «Софисте»  он не становится отдельной задачей. И если Платон и решал его, то пока мы можем лишь указать на сам диалог как на пример такого решения задачи по передаче диалектической (то есть принципиально не сводящейся к параллелизму, к форме суммы кадров А-В-С..)  мысли за счет организации мышления читателя.

Онтологическим результатом стало то, что позиция Парменида не уничтожилась, а доработалась. Получена конкретизация отрицания – не только полное «нет», уничтожение, но и другое, иное, равным образом существующее: «если бы утверждалось, что отрицание означает противоположное, мы бы с этим не согласились или согласились бы лишь настолько, чтобы "не" и "нет" означали нечто другое» [257 b]. «Не выходит ли, что некрасивое есть нечто отделенное от какого-то рода существующего и снова противопоставленное чему-либо из существующего?» [257 e] «Оказывается, некрасивое есть противопоставление бытия бытию» [257 e].  Введено понятие лжи как мысли о несуществующем. Истинные глаголы и имена  в неверном сочетании дают не полное небытие, но лишь недостаток бытия – заблуждение, которое и есть ложь. Небытие -  это «не что-то противоположное бытию, но лишь иное» (257 b). «Во всех тех случаях, где есть другое, у нас не будет бытия»  (257 a).   Но мы отличаем одно на фоне многих других «раз оно не есть другое, оно будет единым; тем же, другим, бесконечным по числу, оно, напротив, не будет» (257 a).

Здесь следует подчеркнуть, как именно в новой идеализации воспроизводится подход Парменида, и что ему противостоит. У М. Булгакова Воланд настаивает: зло взаимоопределительно с добром, без зла не было бы и добра, как очертания предметов были бы невидимы, не будь теней. Это как раз противоположная парменидовской манихейская позиция.  Ответ участника Игры «Софист» может быть таким: «Аналогия света и тени неправомерна.  Верна другая аналогия –  с радугой.  В радуге нет ничего, кроме света, но есть и различительность – разные цвета. Иное не есть самостоятельно сущее небытие; как таковое небытие не имеет собственного существования и вовсе не противостоит бытию как второй полюс. Небытие есть момент бытия и состоит в переходе к иному:  бытие одного кончается, начинается другое бытие – бытие иного.  Тогда зло – это погрешность (грех), недостаток бытия в бытии, а ложь – неправильное соединение в речи истинных имен и глаголов. Например, один цвет бы замутнился, но от этого он не стал бы субстанциальной тьмой, – он стал бы просто не полон. Или в речи кто-то сказал бы:  синий цвет идет после оранжевого. И синий и оранжевый в радуге есть – это правда, но они названы не в той последовательности, как есть.  Софист на этом и играет: он не говорит совершенный абсурд, потому что называет нечто из существующего, к чему не может не присоединиться мышление слушателя. Но под прикрытием моментов бытия протаскивает свой момент небытия – перепутывает, неправомерно связывает нечто из бытия, или редуцирует, абстрагирует нечто из бытия, выдавая это за полноту. В диалоге Платон приводит пример «Теэтет, с которым я теперь беседую, летит» (263 a). Теэетет есть, это истина. Некоторые вещи летают – это не абсурд. Да и Теэетет в некоторый момент времени при определенных обстоятельствах может оказаться в таком положении, что про него можно сказать – «летит». Но в предложении соединение истинного имени и глагола сделано с погрешностью.  Софист играет моментами бытия не по законам бытия, а произвольно. В этом источник и его убедительности для не слишком организованного ума (причастность бытию), и его лживости (произвол в смешивании моментов бытия в речи)[36].

 Доверие к мышлению в Игре оправдало себя – того небытия, которого «опасался» Праменид, собеседники, не ввели! Зато обнаружили небытие как различительность на сплошном парменидовском бытии и прокрутили через пентаду сам механизм его действия.  Нетривиальность полученного результата легко понять, если вспомнить функцию идей в философии Платона. Изменчивый, текучий, постоянно гибнущий и нарождающийся мир вещей подлинно и не существует и не познается, если нет того, что вечно, неизменно. Скрепляя мир в целостность, выступая эталонами, обеспечивающими познаваемость мира,  идеи могут быть только самотождественными единицами. Действительно, как на их основе может быть что-то различено, если допустить, что они сами смешиваются друг с другом? Идеализация же взаимодействия как раз требует такого смешения! В рамках формальной логики с ее законами и параллелизмом, в рамках онтологии субстантивированных объектов, готовых и ставших форм указанное противоречие неразрешимо. Игра выводит в горизонт построения новой логики и новой онтологии,  что задает очередной шаг развития философской и металогической программы. И, как это и следовало ожидать,  будет отрабатываться как на «внутренних семинарах» Академии, так и на «специальных ОДИ» – описание чего представлено, например, в  платоновском диалоге «Парменид».

 

Такт 5

Перенос фундаментальных результатов из идеального плана в решение практической задачи

 

Фундаментальный уровень решения задачи найден!  Но Платон в «Софисте» стартует как практик. Нужно возвращение к первоначальной постановке задачи. Как это сделать? Теоретики могут сказать: вот мы наработали тут фундаментальный материал  теперь давайте стройте. Для Платона же мышление только тогда оказывается в своей полной форме, когда, обязательно пройдя через рассудок (первые такты) и рефлексию (проблематизации), через переформулировки задач и решение на фундаментальном уровне, оно совершает спуск обратно. Надо сказать, что весь диалог «Филеб» (это одна из следующих ОДИ в серии Игр) можно увидеть как обсуждение спуска с созерцания диалектического акта к решению практических задач из него.

После вечерней рефлексии руководитель Игры делает свой утренний рефлексивный доклад.

 Игра переходит в новый режим. Каждая игровая группа, представляя особую идею, строит свою соорганизацию с другими группами.  Рефлектируя свои основания, каждая группа осуществляет самоопределение, и, тем самым, не теряет самотождественность и самоидентификацию.  Со своей позиции каждая из групп пытается построить видение каждой другой группы, стремится понять ее позицию и построить о ней знание в своем ракурсе: в онтологии и логике своей идеи. Обратным образом, каждая группа стремится перенести в свою работу наработки иных групп. Г.П.Щедровицкий для характеристики такой соорганизации применял метафоры рассыпного боя коммандос, или игры на спортивной площадке, где каждый игрок видит каждого и всю ситуацию в целом.  

Так открытая идеализация переводится в новую систему деятельности – новую полипозиционную «мегамашину». Эта, порожденная организмом Игры новая форма мыследеятельности и есть, собственно, деятельностный способ решения исходной задачи.

Мы полагаем, что после доклада ведущего в начале последнего такта работа по сборке была предложена группам и затем доведена до окончательного рабочего опредления на общем заседании: «сплетая нить в обратном порядке – от конца к началу» (268 c).  Спуск из идеального плана и сборка совершается через усмотрение взаимодействия в речи (259 e – 264 b), формулировки того, что есть ложь в речи? Затем обратным ходом собирается заново все, что казалось искусства творить образы, различения мнения и знания и уже из  этого окончательное определение софиста:  «Этим именем обозначается основанное на мнении лицемерное подражание искусству, запутывающему другого в противоречиях, подражание, принадлежащее к части изобразительного искусства, творящей призраки и с помощью речей выделяющей в творчестве не божественную, а человеческую часть фокусничества: кто сочтет истинного софиста происходящим из этой плоти и крови, тот, кажется, выразится вполне справедливо.» (268 d)

Мы видим, что этот результат можно было бы произнести сразу. Никаких фундаментальных терминов в нем уже нет. Выход в идеальное остался в переопределении онтологических  оснований этого определения, в опыте  мышления,  причем мышления коллективного, полипозиционного.

Остались нормы строго мышления, люди, которые прошли опыт движения мысли, опыт доверия к мышлению и к бытию.  Можно ли считать это практическими результатами?  Можно ли увидеть в этом управленческий ход Платона с его Академией? Это вопрос.

 

 

 

О месте ступеней рассудка и разума в мышлении, в диалоге и в ОДИ

Обратим внимание на сложную связь рассудка и разума в диалоге «Софист». С одной стороны рассудок, не делающий мысль предметом мысли, показан в первой части. С другой - на каждом отдельном этапе  диалога рассуждение всегда идет в форме последовательности высказывания, а высказывания сами по себе есть форма рассудка: определения, посылки и следствия, А-В. Однако мысль при этом не совпадает по форме с формой высказывания.  На каждом шаге Платон последовательно разворачивает свою мысль в форме рассуждения, хотя мысль его в целом вовсе не линейна.

Мы видим в диалоге две функции рассудка. Во второй части – это рассуждение внутри полного мышления. В первой части – рассудок присутствует без полного мышления. В первой части рассудок не имеет никаких внешних функций, он движется сам по себе. Во второй части – он лишь средство продвинуть мысль, которая к рассудку не сводится. В первой части мы имеем своего рода. Во второй части за отдельными словами стоят идеи, не являющиеся отдельными,  а взаимодействующие сложным образом между собой, взаимно проникающие друга в друга.

 

 

Часть 3

Несколько замечаний из проспективной рефлексии

 

СМД-методология и историко-философский контекст

            Допустим, на уровне гипотезы, что сегодня для методологического сообщества актуальна задача «вписаться» в культурный общемировой историко-философский контекст. Действительно, Г.П. Щедровицкого в программах по истории философии нет. В бэкграунде у аспирантов, защищающих диссертации даже по очень близким темам, Георгий Петрович как философ отсутствует. Причины этого факта (также как и массовости школьного понимания Платона) мы предположили: трудности с передачей мышления.

Можно ли это изменить? Как это делать? Сопоставлять Г.П.Щедровицкого с Делезом и Фуко? Сравнивать ОДИ с западными теориями управления и think tanks? Наверняка не существует какого-то единственного пути решения задачи, но при любом решении не должна теряться фундаментальность работ ММК. Г.П.Щедровицкий говорил, что развитие западноевропейской философии в целом определяется оппозицией платоновской и аристотелевской философских программ.  Он полагал, что разработки методологии задают тренд развития мышления как минимум на 300 лет вперед.

            Многое в творчестве ММК связано со спецификой времени и места. И невозможность социально-политической практики, и исходная ориентация на реконструкцию марксистской мысли и немецкую классическую философию,  и  постоянное оппонирование натурализму и сциентизму с параллельным синтезированием философских и инженерно-научных мыслительных средств…  Особенность истории ММК – в рефлексивном характере самодвижения,  в определении и переопределении собственных действий, средств, оснований…  Весьма важным аспектом истории ММК, ждущим своих исследователей, является отношение методологии к диалектике и к диалектикам – Платону, Кузанскому, Фихте, Гегелю, Марксу. Начиная от известной дискуссии на кафедре логики МГУ 1959 года, это отношение много раз переопределялось и устанавливалось  заново, фактически на каждом новом шаге развития методологической программы. Так, например, оборачивание на свой опыт рефлексивной работы, построение собственных моделей рефлексии заставило членов ММК заново прочитать Фихте и Гегеля и заново реконструировать особенности их «диалектического языка».

            Можно ли  «вписать» СМД-методологию в «историко-философский контекст», не установив при этом сомасштабность фундаментальных философских проблем и постановки проблем в ММК? Вообще говоря, даже про Платона объяснить вышеизложенные соображения довольно сложно. Однако парадоксальным образом работа сразу с двумя философами, ясно видевшими форму мышления и деятельности,  может оказаться продуктивнее.  По всей видимости, иначе трудно будет выделить в истории ММК всеобщее мышления, типологическую универсальность,  характеризующую субстанциальность мысли, проявляющуюся в высших образцах истории мышления.  С этой точки зрения фигура Платона и платоновские диалоги имеют непреходящее значение.

            И обратно: только опыт деятельностного мышления, опыт полных форм мыследеятельности, с наибольшей полнотой и интенсивностью проживаемый в ОДИ, открывает возможность понять реальность высших культурных образцов мысли.  Без подобного опыта диалоги Платона просто закрыты для понимания.

            Как раскрыть людям, незнакомым с ОДИ, реальность коллективной мыследеятельности на Игре?  Как донести свое понимание текстов Платона?  По-видимому, только единственным методом – методом деятельностного осуществления мышления  при доверии  к самому мышлению.

  

Проблема формы  текста

Однако, приняв вопрос о вписывании в контекст, мы все равно встанем перед  вопросом о культурном оформлении в тексты, пока не продолжен нам какой-то иной столь же удобный формат, более подходящий для передачи опыта мышления или деятельности. И здесь остается еще ряд вопросов. Как мы писали во вступлении,  техника написания текстов, организующих мышление, проблематична.  И данная статья не претендовала на то, чтобы быть текстом, организующим разворачивание мысли читателя.

Насколько вообще полная форма мысли может быть передана в виде текста? При том, что из диалектического размышления видно, что и вообще всегда форма мысли расходится с логико-грамматической формой текста, даже если это не рефлексируется собеседником. Всегда сначала есть единство и взаимоопределение, взаимпроникновение эйдосов, стоящих за субъектом и предикатом высказывания, а потом уже разделение их на два термина и связку в высказывании[37]

Заметим, что т.н. «проблема третьего человека», или проблема логического круга возникает из позиции параллелизма. Критика со стороны столь широко распространенной ныне аналитической философии и формальной логики по отношению к диалектической позиции несостоятельна просто потому, что она базируется на представлениях о том, что форма высказывания совпадает с формой мысли. Если мысль, и  высказывание всегда есть только разворачивание из посылок к следствиям, то, встает вопрос о том, кто и как обеспечивает связку двух отдельных мыслей?  Переосмысление же оснований в параллелизме возможно только как новая цепочка высказываний на новых основаниях.

Но откуда берутся эти основания, остается за кадром, за рамками предъявляемого рассуждения. Признание же того, что форма мысли иная, чем форма высказывания  – просто снимает вопросы о связке и о возможности переопределения оснований, но появляется вопрос о том, какой формой она передается. Это запрос на разработку технологии написания таких текстов. Либо вообще на целостную технологию, где тексты входят основной, но не единственной частью. С актуальностью такой задачи, в том числе, с явной недостаточностью эффективно рабтающих текстов при невозможности перевести все обучение в режим реального действия, мы сталкивались в педагогической практике, когда речь заходила об обучении молодых учителей в рамках ИДП.

 

Разработка логики коммуникации

Практическим выходом обсуждения логики коммуникации может стать более эффективная и осознанная технология организации коллективного мышления, в том числе и в педагогической практике. А также разработка интерфейсов будущих автоматизированных комплексов, поддерживающих коммуникацию, а не становящихся препятствием для нее. Наши исследования показывают, что стоящая за существующими интерфейсами сетевых коммуникативных площадок логика входит в конфликт с тем, что мы считаем существенным в разворачивании коммуникации при организации коллективного мышления.

Итак, если мы возьмем за базовую модель такую схему разворачивания диалектической мысли, где каждый последующий фрагмент, будучи выраженным в форме высказывания, переопределяет и достраивает все предыдущие высказывания, в том числе и базовые посылки, то можно попробовать обсудить на этой модели роль и  механизм коммуникации.

Здесь, нам кажется, чрезвычайно важным момент тактирования и ритмики разворачивания мысли. Ведь переходы между отдельными высказываниями тогда оказываются каждый раз скачкообразными, как перевод взгляда от фона к изображению и наоборот.  Мы имеем дело не с гладкой последовательностью речи, а с законченными внутри себя фрагментами, которые начинают взаимодействовать между собой как отдельные сущности.

Итак, для разворачивания диалектической мысли надо, чтобы первый объект (который на втором шаге станет фоном) был положен ровно в той полноте, которая достаточна для перехода ко второму объекту на фоне первого. 

Здесь нам необходимо сделать переход,  однако строгость его пока внушает определенные сомнения.  Итак, для разворачивания диалектической идеи как для процесса жизни структуры,  нужны как минимум две мысли, которые взаимодействуют между собой, входят одна в жизнь другой,  меняясь ролями - объект\фон.  Но ведь это и есть разговор, диалог! Или партнерство на сцене, поддержка и перехват инициативы тогда, когда логически с необходимостью требуется следующий такт, следующий переход, когда каждый то выступает вперед, то становится фоном и слушателем для второго. И форма коммуникации в живой дружеской беседе, как нельзя лучше подходит для такого раскачивания и разворачивания идеи. Оба собеседника в каждый момент времени удерживают целостность идеи, акцентируясь на своем моменте, который то играет роль объекта, то роль фона  в диалоге. Конечно, таких моментов может больше, чем два, но логически ничего не меняется: каждый собеседник удерживает целое и в нужный момент делает переход к своему такту. «Нужный момент», по всей видимости, наступает тогда, когда роль объекта сыграна, и более, на данном конкретном такте, для наличного фона именно этого такта разворачивания он из самого себя ничего сообщить не может. Проработавший свой ход момент (позиция, собеседник)  может только предложить свой результат как фон для следующего собеседника, сам же он теперь нуждается в прокручивании остальных моментов. И, конечно, это нисколько не похоже на то, как в коммуникации, например на столь популярных ныне дебатах детей учат выставлять контраргументы. Здесь тоже есть некое подхватывание, но нет скачка от фона к объекту, нет смены ролей и моментов идеи.  Хотя, конечно, это все нуждается  в дополнительной конкретизации и обязательном прокручивании через практически задачи разработки.   

 

Применение модели коммуникации к технологии оформления текстов

Остается вопрос: если мысль Платона разворачивалась в реальной живой коммуникации с тем логическими принципами смены ролей, как мы описали выше, то почему он не писал свои диалоги именно в этой форме? Почему все разворачивание ролей, все переходы между моментами идеи переданы в мышлении одного собеседника, а второй лишь участвует в отбивке тактов? На этот счет есть некоторые  предварительные соображения о различии не только формы высказывания и формы мысли, но также различия формы живой коммуникации и формы текста. Такие различия, которые основаны на логических законах организации мышления: в первом случае собеседников, а во втором случае – читателя. Однако прежде, чем указывать на различие, мы укажем на тождество. Если принять модель смены фона и объекта, то мы увидим, что она инвариантна по отношению к тому, много ли людей участвуют в этой «постановке», или один человек берет на себя напряжение между тактами  в этом чередовании. Если форма диалога - это смена  фона и объекта, то монолог, или индивидуальное разворачивание мысли могут быть специально организованны по этой логической форме диалога. По всей видимости, удержание в одной голове диалектической мысли – это всегда такого рода внутренний диалог моментов одной  идеи.

Оформление стенограмм ОДИ, оформление технологии проведения уроков и погружений в ИДП, а также часто звучащие идеи организовать сетевое коллективные мышление и деятельность (в формате обмена текстами по Интернету) требуют внимания к этим вопросам.

 

Обзор задач, не решаемых рассудочно

И еще одно, скорее организационное соображение. Когда соображения о различии формы мысли формы высказывания звучат в докладе, в статье, то слушатель или читатель может довольно быстро и некритически согласиться, вовсе не думая, к каким сложностям для него ведет такое соглашательство. В нашей практике было несколько случаев, когда собеседник вполне соглашался даже с тем, что идеи входят одна в другую и не подчиняются категории часть\целое. Но когда, например, собеседнику указывали на важный вывод для его собственной практики, например, на бессмысленность создания формально-логического языка для описания мира и  последующего оперирования с ним для получения новых знаний, то это уже принять собеседник не смог.

Чтобы не занимать здесь место, укажем лишь на важную работу: инвентаризацию типов задач и методов решения, осмысленность которых оказывается под сомнением, если мы соглашаемся с тем, что форма мысли не похожа на форму высказывания. Эти задачи могут находиться  разных областях – от квантовой физики  до менеджеральных техник.  Авторы данной статьи столкнулись с такими задачами при разработке программных средств автоматизации деятельности, в том числе по автоматизации обработки текстов на естественном языке и при разработке интерфейсов для эффективной коммуникации в сети при организации коллективного мышления.

Кстати, вполне возможно, что список задач, будучи явно сформулированным (а это само по себе большая работа) покажет, что у диалектики, у Гегеля, у Фихте, у Платона и  у Г.П. Щедровицкого гораздо меньше приверженцев, чем кажется на первый взгляд.

 

Фундаментальные исследования и управление

Управленческой позиции присущи мыслительное видение, воля и ресурсы действия. Однако знание оснований видения, способность переопределять способы деятельности и, тем самым, создавать новые деятельностные системы, - это прерогатива философского и методологического мышления. Методолог, владея процессами целеполагания, ситуационного анализа, проектирования и т.п. входит на «этаж» стратегического управления, в «мегамашину» управления не для того только, чтобы быть эффективным консультантом реального политика, но чтобы окультуривать политику, переопределяя ее основания, и тем самым – ею управлять. 

            С одной стороны, Платон – мыслитель, которому открылись законы объективного мышления, и вместе с тем – проектировщик-неудачник. Сам не обладая политической властью, он ищет власть, которая возьмется реализовать его проект «Государства», что кончается крахом.  Такое  управленческое действие Платона оказывается совершенно безрезультатным.

            С другой стороны, Платон – основал Академию в которой вырос его жесткий оппонент, философ того же ранга – Аристотель. Создал собственную школу, более того – интеллектуальное движение, охватившее всю ойкумену. Философия Платона подготовила принятие христианского Откровения, была воспринята патристикой, и вот уже более 2,5 тыс. лет оказывает определяющее влияние на развитие всего европейского мышления.  И вот, само актуализированное и проявленное Платоном мышление и оказывается сверх-эффективным управленческим действием.

Мы видим полную аналогию между философским методом Платона, оформленным в поздних платоновских диалогах, и формой «классических» ОДИ.  «Классическими» мы называем те ОДИ, в которых осуществляется не индоктринация  игрового коллектива, а подлинное решение нерешенной и нерешаемой проблемы,  в которой и сам руководитель и игроки выходит к собственным основаниям и осуществляют прорыв – переопределение их.

            Тогда случается, что ведущий совершает главный свой поступок – запускает самодвижение мышления у участников. Однако, мы уже говорили, что выход в идеальный план, запуск самодвижения требует ресурсов. Основная трудность в том, что это требует больших затрат времени и сил, и как правило входит в противоречие с актуальными, насущными задачами момента,  тем более, когда определенные рабочие варианты решения уже есть, и надо «дело делать».  Этот же вопрос встает при управленческом выборе: вкладывать ресурс в текущие задачи, решения которых требуется актуальной ситуацией, или в ресурсоемкие фундаментальные исследования без гарантии быстрого практического выхода?

            Платон «запускал» самодвижение людей, инициировал генерацию философов, способных выходить в идеальное и переопределять основания своих мышления и деятельности.  Тем самым его главное управленческое действие состояло в том, что он создавал интеллигенцию - в том смысле этого слова, который сложился в немецком идеализме. Г.П.Щедровицкий неоднократно говорил, что главная его цель – создание интеллигенции, именно в этом – корень разрешения проблем России. С этой точки зрения сегодня чрезвычайно важно оценить такой аспект ОДИ как клубность  - «свободное творчество свободных людей». Не конкретное решение проблемы, а люди, способные проблемно мыслить, не проект, а коллектив, способный проектировать и перепроектировать, не частное управленческое решение, а особый тип выработки и принятия решений исходя из предельных оснований  - вот что как результат ОДИ начинаешь ценить более всего.

            Сегодня в условиях  глобальных  игр на политических, финансовых и прочих «шахматных досках», безусловно,  нужна линия на эффективность рабочих решений для актуальных задач. В этом случае ОДИ – лишь один из инструментов в ряду других, используемых той или иной «мегамашиной управления».

Классические ОДИ как формы актуализации мышления в «клубном пространстве» сейчас не практикуются.  Но мышление – как оно организовывалось Платоном, и как оно развертывалось в ОДИ – само по себе и есть управление самого верхнего ранга. И с этой точки зрения необходимо развертывать именно «линию Платона» - линию на передачу мышления и инициацию его самодвижения.   

Вопрос о «классических играх» и возрождении их практикования сам мог бы стать темой одной из ОДИ методологического сообщества.

 

 



[1] См. Губанова Т.М., Губанов А.Ю., Нечипоренко А.В. Образовательный проект «Вертикаль». Кн. 1, 2. Мегион, 2007., 2008.

[2] Имеются ввиду рассудочные мыслительные шаблоны как догмы и мышление в них, а не Церковная догматика, где вопрос о мышлении и его месте вообще является проблематичным и требует отдельного рассмотрения. Про богословское догматическое мышление см. Лосский В.Н. Догматическое богословие // В.Н.Лосский. Боговидение. М.: 2003.

[3] У Гегеля наиболее близко к эристике представление об абстрактной диалектике, а Г.П. Щедровицкий не раз потешался над эристами-диаматчиками, которым глубокомысленное замечание о том, что кусок мела имеет и правую и левую сторону казалось уже диалектическим. Платона такие скоропалительные находки противоречий раздражают гораздо больше,  нежели позиция софистов, о чем мы еще будем упоминать в описании тактов диалога.

[4] У Гегеля платоновская ступенька рассудка названа также рассудком или, почти без оговорок -  метафизическим мышлением. У В.В.Давыдова различение эмпирического и теоретического мышления, на наш взгляд, не полностью ухватывает принципиальное различие рассудка и разума по Гегелю, и отчасти в этом мы видим некоторые сложности в технологиях РО.  У Г.П. Щедровицкого с рассудочным уровнем связано представление о параллелизме формы и содержания мышления, а переход на следующий этаж характеризуется новой логикой (содержательно-генетической). 

[5] Для нас это особенно актуально в связи с нехваткой кадров в инновационных школах, близких к методологическому движению, в ИДП. В этом смысле, обсуждение представленного в этой статье содержания (наша рабочая гипотеза –  что оно там есть) и обязательные поиски форм передачи его – это часть нашего управленческого действия.

[6] Здесь уместно вспомнить Бергсона, тонко критикующего рассудок, но, к сожалению, не ведающего о том, что мышление к нему не сводится.

[7] Список литературы (биологии, психологии, когнитологии, нейрофизиологии, теории программирования систем искусственного интеллекта, мат. логике  и т.п.), которую проштудировали авторы в процессе своей профессиональной деятельности несколько великоват, чтобы его помещать в этой статье.  Этой сфере посвящены другие наши статьи, например, Елашкина А.В. Некоторые критерии интеллектуальных систем. Философия науки. 2007, №1. Новосибирск.  Однако основой наш вывод пока таков – задача построения модели мышления или даже модели активности на уровне живой клетки не решена.

[8] Напомним, что в современной логике и математике установлена эквивалентность вычислимости, алгоритмизуемости и рекурсивности. Упоминание о вычислимости как о единственной строгости известной науке есть у Хайдеггера в небольшой работе «Время Картины Мира». См. Хайдеггер М. Время и бытие. М.: 1993.

[9] Об этом Платон развернуто говорит, например,  в «Филебе» (16c – 17a)

[10]  Заметим, что само отношение единства и противоположности объекта и предмета оказалось принципиальной  проблемой, обусловившей саморазвертывание методологии.

[11] Здесь показательными являются фонограммы обсуждений  ММК, носивших характер углубленной рефлексии собственного движения, таких, как, например, опубликованные «Из истории ММК (1952-1961) //Г.П.Щедровицкий. ММК. Развитие идей и подходов./ Из архива Г.П.Щедровицкого. Т.8., вып. 1. –М.: Путь,  2004. – с. 250-314., «Логика и методология науки» // Г.П.Щедровицкий. Философия. Методология. Наука. М.: Шк. Культ. Полит., 1997., - с. 203- 224.   

[12] «…эту способность выделять в рефлексии нечто отличное от того, что было задано в предваряющем знании, нужно положить как наше исходное достояние. К тому же оно было зафиксировано в основном и исходном принципе содержательно-генетической логики – в принципе различения и противопоставления формы и содержания, а также в принципе множественности знаний». // Щедровицкий Г.П. Философия. Методология. Наука. – М.: Шк. Культ. Полит., 1997., - с. 334

[13]  См., напр.,  проблематизацию схемы рефлексивного выхода в «Кирпиче». См. Щедровицкий Г.П. Избранные труды. – М.: Шк.Культ. Полит., 1995. –  с. 271-278.Там же с.485-495.

[14] См. Марача В. Встреча методологии и самосознания. – «Кентавр», № 2, 1991.

[15] На самом деле, в любом диалоге Платона можно выделить предметный и организующий уровень, сама форма диалога,  а не трактата, предполагает наличие двух уровней. Так что один из основных принципов ОДИ (а вообще-то – просто принципов философского мышления) реализован у Платона практически во всех произведениях.  Но говорить об этом подробно мы здесь не будем.

[16] О том, что такая постановка задачи присутствует в поздних диалогах Платона говорят разные исследователи, например,  см. Доброхотов А.Л. Категория бытия в классической западноевропейской философии. М., 1986.

 

[17] Дети на образовательной Игре часто преподносят такие «решения». Например, любую задачу, любой объект начинают рассматривать как «причину и следствие» или как «элементы и связи».  В том, что везде можно углядеть такие  шаблоны, никакого мышления еще нет. Хотя иногда такие догадки и безмерно радуют их авторов.

[18] Некоторые нижеизложенные идеи о драматургии диалога (без отсылок к ОДИ)  были высказаны в  статье: Елашкина А.В. Особенности философских задач и методов их решения в диалоге «Софист» // Вестн. Новосиб. гос. ун-та, 2008. Сер. Философия. Т. 5, вып. 1. с. 138-144. См. также Нечипоренко А.В. Особенности диалектики Николая Кузанского в трактате «Об ученом незнании» // Там же,  с.156-162.

[19] Нам близка позиция И. Мочаловой, которая в своих работах говорит об очень плотной, живой и проблемной коммуникации в платоновской Академии. См., например, Мочалова И. Н. Метафизика Ранней Академии и проблемы творческого наследия Платона и Аристотеля. СПб., 2000

[20]  Номера в скобках – это пагинация, то есть общепринятая последовательная нумерация фрагментов диалога. В нашем тексте видно, что мы стараемся продвигаться последовательно по тексту, так как для чистоты нам нужно увидеть именно форму развертывания мысли, а не просто основные идеи диалога.

[21] «Присоединяйтесь, барон…присоединяйтесь!»

[22] Мы проводили реконструкцию формы и содержания нескольких ранних диалогов с этой точки зрения.

[23] Реферируя книгу Ф.Бадера  (F.Bader. Wissens- und Gottargumente als Letzbegrundungsargumente bei Platon, Deskartes und Fichte., 1984.)  Н.В.Громыко выделяет следующие фрагменты. «Обращаясь к диалогу «Софист» … Бадер подробно демонстрирует и разъясняет трансцендентальный характер «со-конструирования» («Mitkonstruieren») на материале тех фрагментов, где рассматривается отношение бытия и небытия. Полагание небытия как существующего в его отношении к бытию осуществляется сперва предметно-понятийно: будучи категориями, бытие и небытие выступают предметом мысли. Но как только я начинаю превращать небытие в предмет мысли, я основное понимание небытия как того, к чему никакое понятийное определение не может быть отнесено, нарушаю. ( …)  Невыразимое, немыслимое, несуществующие небытие становится бытийствующим благодаря самому процессу рассуждения… Процесс соконструирования выступает здесь как искусственно-естественный процесс: с одной стороны, я порождаю нечто, а с другой, - обнаруживаю это нечто как реальное в своем пред-знании о нем. Обнаружение и построение происходит в самом акте схватывания понятия, которое оказывается противопоставлено всем моим речевым и мыслительным возможностям, всем имеющимся мыслекоммуникативным  средствам.  Небытие оказывается такой структурой мысли, которая существует до всех  разделений и противопоставлений, в том числе, на субъективное и объективное». Громыко Н.В.  Мюнхенская школа трансцендентальной философии: методологические аспекты. «Кентавр», № 1, 1995 . - с. 26.     

[24] Платон ниже разбирает и  бытие двойственное, которое либо сводится к единому, либо вызывает не меньшие сложности.

[25] Эта постановка задачи об ощущениях, указание на недостаточность представлений о непосредственности и необходимость строго мыслить то, что рассудку кажется очевидным, есть и у Гегеля в предисловии к «Науке логики», большое внимание этому уделено и в «Феноменологии духа». Заметим, что в аналогичной ситуации, столкнувшись с проблемой ложного вида, даже Аристотель отказывается ее решать. А, столкнувшись с проблемой логического объяснения механизма различения, предполагает, что никакой особенной логики для этой операции не нужно: первичные различения происходят автоматом. См., например, Родин А.В. Математика Евклида в свете философии Платона и Аристотеля. М., 2003 и Е.В.Орлов. Кафолическое в теоретической философии Аристотеля. Новосибирск, 1996.

Аналогичной позиции придерживаются современные аналитические философы и вообще все позитивисты. Собственно по отношению к  подобным вопросам в современной философии можно проводить некую демаркационную линию между позитивизмом разного толка и философией.

[26] Здесь можно указать на различные моменты проблематизации в истории ММК. Например: есть именно история ММК, ограниченная культурно-историческим контекстом места, времени и круга лиц. Присутствует ли в этой истории всеобщее мышления (тотальность - говоря гегелевским языком),  и как выделить его? С этой точки зрения характерна острота вопроса, поставленного О.И.Генисаретским Г.П.Щедровицкому на семинаре 1974 г. (Проблемы профессионализации и социализации методологии // Московский методологический кружок: развитие идей и подходов/ Из архива Г.П.Щедровицкого. Т. 8.  Вып. 1. - М.: Путь. 2004. - с. 347-348). Олег Игоревич указывает на неразличенность в докладе  Георгия Петровича его личной истории, ценностей, целей и методов с методологией, получается: «Я равно методология». Но это и есть вопрос о бытии (бытии методологии и бытии, присутствующем в методологии) и связи мышления и бытия. Ответ Г.П.Щедровицкого задает следующую интенцию: сама эта проблема должна быть снята внутри метода и теоретического подхода методологии. Специфика ответа и конституирует методологическую позицию.

[27] Мы полагаем, что отказ мыслить основания собственного мышления – это нерефлексивная позиция. Вообще говоря, это догматический тип мышления, который встречается у отдельных людей в любой сфере интеллектуальной деятельности человека – в науке, в политике, в философии («метафизики», по терминологии Гегеля). Остается очень сложный вопрос о том, можно ли считать апофатический метод такого же рода «метафизикой», или при таком отнесении в один род мы не учитываем чего-то существенного.  Кроме того, сам апофатический метод в неоплатонизме и в восточном богословии не совпадает.

[28] В целом к рассудочному уровню собственно в платоновском смысле можно отнести ранние и средние диалоги Платона, которые в западной литературе относят к периоду Теории определений и Теории форм. Их подробный анализ есть во многих исследованиях, в основном формально-логического толка см. например, Dancy R.M. Plato’s Introduction of Forms. Cambridge University Press, 2004. 348 p.  Платон специально демонстрирует рассудочные формы и в поздних диалогах, например, в первой части позднего диалога «Государство» подробно продемонстрированы переходы по уровням рассудка. Об этом один из авторов упоминает в статье: Елашкина А.В. «Понятия рассудка и разума как методологические основания реконструкции замысла Платона, реализованного в «Государстве I» // Вестн. Новосиб. гос. ун-та, 2007. Сер. Философия. Т. 5, вып. 1. С. 99-104.

[29] Об этом Лосев говорит в своих комментариях к диалогам  Платона. см. Платон. Собр. соч.: в 4-х томах. Т.2 - М., 1993. с.487

[30] Вообще, если диалог читать вслух, «с выражением», то слушатели во многих местах смеются. Проверено на непредвзятой аудитории. Интересно, что часто на погружениях здоровые дети реагируют на парадоксы, выявляющиеся в рефлексии, в первую очередь смехом и самоиронией.

[31] Некоторые философские позиции даже современные, остаются  с трансцендентализмом на границе мышления как с окончательным результатом. 

[32] В СМД-методологии рассматриваемый аспект составляет само основание системного подхода. Если берутся две готовые вещи, то их невозможно связать в целостность.   Так, например, невозможно решить проблему соотношения мышления и языка, если первое и второе берутся как два автономных предмета.  В схеме знания объективное содержание и знаковая форма не имеют автономного существования, а находятся во взаимоопределени. Точно также взаимоопределительны предметная и рефлексивные позиции в схеме акта рефлексивного выхода. Категории «процесс», «связь» и «функция» в системном подходе есть ничто иное, как экспликация содержания идеализации dunamiz и energeia.

[33] Здесь кратко отметим, что действующее в одном акте со страдающем, определяющее с определяемым – это непременное логическое условие и рефлексии и самоорганизации. Ум, который мыслит сам себя, организуемое и организующее не через посредника, внешнего к ним обоим, а в одном акте, не сливаясь при этом. Иначе нечего будет организовывать. Введение посредников между этими двумя полюсами логически бессмысленно, так как тогда весь вопрос в том же виде переносится на третьего – на посредника. Можно считать, что это переформулировка парадокса третьего человека, который сам Платон принимает как задачу и явным образом формулирует в предисловии к диалогу «Парменид». Логические и практические парадоксы самоорганизации – это тема отдельного большого обсуждения. Они, безусловно связаны с организацией самодвижения мышления.

[34] Пентада идей «Софиста»: бытие, покой, движение, тождественное, иное.

[35] О том, какова природа прожектерства, по общему мнению имевшегося у Платона, и в чем все-таки она, действительно, проявилась, следует обсуждать отдельно.

[36] На занятиях с детьми по логике, мы так и разбираем софизмы и неправомерные уловки в споре. Сначала ищем все, к чему мы можем присоединиться, истинные слова, утверждения, истинные причины явления. Потом рассматриваем, как сделаны связки, где произведены неверные смешения. Например, неверно указано родо-видовое отношение существующих вещей, или соотношение общего и частного, или причинно-следственные связи расставлены без строгости, не все истинные причины перечислены.  Дети при этом хорошо осваивают простейшие категории и основные законы логики. Но, главное, они получают опыт рефлексивного отношения к чужой и к своей речи. Обязательно проводится обсуждение зоны эффективности софистики, стоит ли применять такие приемы, чем это грозит для мышления самого юного софиста.  Так что результаты даилога «Софиста» для нас более чем практические в области педагогики. Вообще, в деле постановки мышления уверенно работать с детьми, с подростками, без собственной проработки оснований крайне затруднительно.

[37] Об этом  пишет Гегель в «Феноменологии  духа» и указывает на действительную сложность в передаче мысли через текст, через субъектно-предикативные формы языка.