Вход
e-mail:
Пароль:
 
  Забыли пароль?
 Методология в России Вход Регистрация Архив сайта

Цитата месяца

«Однажды я заметил Райху, что у меня есть определение счастья. Он поднял брови, посмотрел на меня насмешливо и спросил, как я это понимаю. Я ответил: «Счастье есть осознание роста». Его брови опустились, и он прокомментировал: «Неплохо».

                                                                                       А.Лоуэн «От Райха к биоэнергетике»

 

Колонка редакции

Содержание журнала

Summa

Версия для печати

Раппапорт А.Г.

О величии и уникальности ММК

Читатель может подумать, что этой статьей я собираюсь исполнить очередной панегирик ММК и ГП.

Но я далек от таких намерений и никак не собираюсь ни превозносить, ни принижать значение ММК. На  сей раз я употребляю слова "уникальность" и "величие", как понятия, лишенные ценностной или эмоциональной окраски, скорее, как системные категории. Не следует видеть в этих словах иронию. Уникальность ММК, по-моему, вещь бесспорная, а что до величия, то есть основания считать это движение великим или нет, покажет история. Некоторые члены ММК не скрывают, что они воспринимают и ГП и опыт ММК как нечто несопоставимое  по значимости с другими культурными  инициативами в СССР второй половины 20 века.  Возможно, что они правы.

Тема и направленность этой заметки вызваны не столько нахлынувшими позитивными чувствами к Кружку, сколько размышлениями на тему планетарного сознания и перспектив надвигающейся, быть может, на человечество "планетарной клаустрофобии".

Под "планетарной клаустрофобией" я понимаю гипотезу, согласно которой постепенно сознание конечности и завершенности освоения земной территории может стать фактором, способным вызвать депрессию и значительно повлиять на самые разные стороны человеческого сознания, в том числе и на психологическое настроение людей.  Я исхожу из предположения о том, что в планетарном сознании различимы два способа понимания конечности и уникальности нашей планеты и ее пригодной для жизни территории. С одной  стороны, этот факт вызывает уютное ощущение собственного дома, уникальности нашей жизни во Вселенной, противостоящей "ужасу космического одиночества". С другой стороны,  в нем же есть и элементы боязни замкнутого пространства, невозможности выйти за его пределы, невозможности пространственной экспансии. Сама по себе возможность такой пространственной экспансии складывалась в процессе освоения планетарной поверхности на протяжении всей истории человечества и толкала его к освоению новых и новых  просторов, земель и - наконец - космического пространства.  Этот номадический дух ярко вспыхнул в американском освоении Запада в 18-19 веках и позднее откликнулся эхом в романтическом культе освоения "целинных и залежных земель" в СССР при Хрущеве плавно перешедшем в романтизм космических странствий, что,  впрочем, соответствует известному американизму Хрущева,  не сводимому к его любви к кукурузе.

В этой возможности, как мне кажется, по крайней мере, отчасти укоренена и идея свободы, не лишенная своего безумия, как  именно черта, связанная с клаустрофобией.  Русский космизм, как и всякий космизм, точно также содержит в себе две разные идеи - с одной стороны,  в нем просматривается античная концепция единства  мира и вселенной и пронизанность мира порядком и гармонией, с другой стороны,  в нем же видится бесконечность и хаотичность, которая открывает неограниченные возможности к экспансии,  и все более глубокого постижения скрытого за хаосом порядка.

В начале 21 века сторона, связанная с идеей свободы как бесконечности космической экспансии, стала резко убывать в связи с практическим осознанием  конечности вселенной и почти предметным ощущением физико-географической замкнутости Земли. Достаточно сослаться на Интернет-программу Google Earth, чтобы понять, насколько космические полеты сделали Землю легко обозримой почти из каждой точки местонахождения человека.

Одновременно стало ясно и другое, а именно, что техническая возможность космической экспансии не упраздняет конечности внутреннего переживания ограниченности человеческого пространства, как именно земного и только земного. Эта интуиция прекрасно была выражена шведским поэтом, лауреатом Нобелевской премии, Харри Мартинсеном,  в его знаменитой поэме "Аниара" уже в начале 60-х годов, то есть сразу  же после полета Гагарина.  С тех пор эта интуиция получила бесчисленные подтверждения в разного рода пессимистических научно фантастических повестях, связанных с космическими путешествиями.

Получается, что "ноосфера" Вернадского действительно ограничена  Землей и Земля есть не просто небольшая планета, затерянная среди Галактик, но и своего рода ментальный, человеческий, антропологический центр Вселенной, так что осуждение Коперника и его сторонников по своему выявляла планетарный, теллурический дух и ценность католической реакции в противоположность космизму Нового времени.   В этом контексте мне кажется уместным распространить категорию "культурного ландшафта" не только на т формы материального преобразования поверхности суши, но и на духовную, спиритуальную и интеллектуальную экологию различных участков земли. В какой мере топография реальной земной  поверхности должна служить единственной основой этого ландшафта - вопрос открытый.  Но как только мы удалимся от него слишком далеко, так сразу же начнут ощущаться дефекты нивелирующей глобализации, этой планетарной уравниловки,  которая уже сегодня начинает вызывать раздражение.  Эта линия моих рассуждений, навязывающая духовным феноменам и мышлению топографию, конкретность пространственно-временных координат, конечно,  может восприниматься как нечто совершенно чуждое самому духу мышления, его  универсализму, его трансцендентной всему материально-конкретному онтологии. Я это признаю и вижу здесь серьезный повод для размышлений. Движет же мной профессиональная интуиция архитектора,  для которого универсалии формообразования в своей реализации оказываются погружены в конкретную ландшафтно-геологическую  ситуацию, и в этой связи я исхожу из гипотезы о том, что бывшая в течении тысяч лет маргинальной,  архитектурная интуиция может в условиях планетарной клаустрофобии изменить свой статус и приблизиться к числу центральных парадигм сферы духовного  творчества и понимания. Не случайно же авторами идеи "ноосферы" стали геолог и палеонтолог.

Если нашим потомкам суждено благоденствовать на этой планете еще тысячи лет, то необходимость смириться с пространственной ограниченностью своего жизненного мира должна породить какие-то новые формы сознания. И эти формы сознания не могут быть только научными, так как наука как раз несет в себе символ принципиально неограниченной экспансии человеческого разума. Я склонен в связи с этим предполагать появление какой-то новой мифологии, в рамках которой свобода и неограниченность разума будет сочетаться с принципиальной ограниченностью его возможностей.

Этот акцент на ограниченности разума мы обычно связываем с философией И.Канта, но он оставил для бесконечности лазейку в виде "вещи в себе", относительно которой мы не можем знать - ограничена или бесконечна она в пространстве и времени.  Таким образом, бесконечность, которая уже Николаем Кузанским обсуждалась в основном как атрибут Бога,  в моральной философии Канта возвращается в сферу этики, скорее, чем логики или физики. При этом она приобретает характер трансцендентности.  Мне кажется, что в условиях ландшафтной культуры не действует принцип соотношения неопределенности,  согласно которому невозможно одновременно установить качество и место того или иного феномена. И хотя мы никогда не сможем привязать какой-нибудь духовный феномен к определенной системе земных координат, все же было бы,  наверное, допустимо говорить о вероятности его появления в той или иной точке пространства и времени.  Эта то вероятность, в известной степени, и должна коррелировать с мерой уникальности или величия того или иного феномена.

Здесь стоит сделать несколько попутных замечаний о категориях граница,  трансцендентность и бесконечность. Тема "границы" привлекла меня в связи с методологией довольно давно, по крайней мере 20 лет тому назад я задумался над "границами проектирования". Позднее тот же ход рассуждений привел и к вопросу о "границах методологии". Сама по себе тема "границы" была стимулирована моим интересом к проблематике районировании в  теоретической географии (встречи и беседы с Б.Б.Родоманом и В.А. Каганским), проблемами "проксемики" и "топофилии", популярными в психологии 60-х годов прошлого века, и связанными с ними проблемами "зонирования" в градостроительном проектировании.

В одномерном пространстве граница - это точка на лини, в двумерном линия на поверхности, в трехмерном пространстве  - поверхность. В случае замкнутых поверхностей граница разделяет две пространственные области,  которые удобно называть сферами, приводя их к сферическим идеальным поверхностям. Пространство между сферами образует замкнутые слои, отличающиеся от открытых слоев как слои куриного яйца от так называемого "пирога". В такой модели нет внешнего конечного слоя, яйцо плавает в бесконечности, но должно быть, что модель конечной вселенной этого уже не разрешает, и имеется какая-нибудь топологическая конструкция, в которой этого "фона", столь излюбленного гештальтпсихологией,  уже нет.

Заметим,  что пересечение границ любого рода есть сложный и во многом парадоксальный факт. Казалось бы - он имеет пространственный смысл и состоит в преодолении бесконечно малого расстояния,  то есть идеальной точки. Но если предположить, что внутренние свойства слоев совершенно различны, то это бесконечно малое смещение вызывает столь радикальное изменение условий и свойств, что его уже невозможно последовательно помыслить. Мир, в котором границ нет, а есть только "градиенты", снимает проблематику границ, но сорхраяняет ее в бесконечно малой окрестности точки,  восстанавливая в правах все знаменитые апории элеатов.

В методологии и логике нечто подобное происходит в рефлексии, когда сознание покидает свою позицию и выходит вовне, обретая способность созерцать свое прошлое место извне, сохраняя, каким-то неисповедимым образом в памяти его содержание. Эта трансгрессия или трансплантация в системе слоев противостоит бесконечным возможностями движения в самих слоях, то есть плавания в них по кругу или образуя из его содержания бесконечные сочетания качественно различных точек. Последняя бесконечность не связана с трансценденцией, а вот пересечение границ слоев - трансцендентна.

Интересно само происхождение идеи трансцендентности. До христианской теологии, трансценденция не столько понималась, сколько переживалась в оргиастических культах и состоянием экстаза, безумия. Но это безумие имело довольно твердые  смысловые формы и функции, обеспечивавшие  выход из универсума имманентных предметов, хотя позволял ли такой выход созерцать покинутый универсум - не ясно. Скорее всего - не позволял.

Традиционное представление о сферах космоса или о небе содержало в себе оба момента.

В Новое время к космическим моделям прибавилось время, и античность изменила в связи с этим свой смысл и структуру, а именно, бесконечность постоянного движения или неподвижности стала пониматься и как временная трансцендентность. Частным видом трансценденции остается "случайность", если рассматривать ее не в свете теории вероятности,  а по содержанию как явление, не вписывающегося в логику какой-то предметной сферы.

Но вернемся к понятиям "величие" и "уникальность". В величии - как это ясно уже из самого слова,  важную роль играет величина. Предельно огрубляя, можно было бы сказать, что величие определяется величиной. В ранней мифологии в прямом смысле слова - величиной объекта. В современной массовой культуре - величиной аудитории, ориентированной на свой предмет. Явление или лицо тем более заслуживает эпитета "великий", чем больше величина, ориентированных на него потребителей. Хотя  существуют мелочи, доступные и необходимые всем и в то же время ничего общего с величием не имеющие. Эти мелочи обычно относятся к числу средств производства или деятельности, и их  собственный смысл исчезает в смысле того. что с их помощью достигается или производится.  Мы не слишком хорошо представляем себе историю вещей и их превращение из уникальных но - перспективно - великих по своим способностям стать необходимыми для всех, в мелочи,  в  незаметные средства.

Уникальность же никакого отношения к числу не имеет и обозначает только факт невозможности воспроизвести некий артефакт или событие в его качественной определенности в другом месте. Уникальность в известном смысле исключает величие, так как препятствует распространению образа предмета, хотя в таком суждении есть большой дефект, ведь мы знаем, что именно уникальные объекты,  вроде пирамид или ниагарского водопада, становятся самыми популярными через распространение их образов. С одной стороны, уникальность не связана с величиной,  а с другой, как будто "уникальная мелочь" - противоречие в термине. Иными словами в случае с уникальностью обнаруживается аналогичная парадоксальность. Видимо определения уникальности требует какого-то раскрытия его значений и меры их доступности для понимания. Величие пирамид или ниагарского водопада относится к разряду значений мифологии величин, и потому понятных, но если мы укажем на явление или событие, не менее уникальное, чем ниагарский водопад, но не обладающее общезначимыми свойствами,  что и требуется от уникальности, то его популярность и, следовательно, величие, останутся неопознанными. Все так называемые "чудеса света" уникальны и как правило - велики по размеру, хотя скорее всего уникальность сама по себе величины не предполагает. так что в чудесах света мы имеем какое то пересечение двух разных систем ценностей.

И  сказанного следует, что явление трансцендентное едва ли может обладать в этой логике величием, в то время как оно непременно окажется уникальным. Скажем, " Феноменология духа" в такой перспективе величием не обладает,  так как доступна очень малому кругу посвященных, в то время как обладает общепризнанной уникальностью. Мы считаем ее великим произведением, если  совмещаем два разных слоя мифологической ориентации, и придаем частному пониманию уникальности перспективную величину популярности, которой в социокультурной реальности ничто не соответствует. Это своего рода гиперболизация - но не столько значимости самой "Феноменологии духа" (можно было бы привести и иной пример, скажем, "Авиньонских девиц" Пикассо или "Этики" Спинозы), сколько той референтной группы, которая связывает с данным феноменом или артефактом максимальную значимость и, следовательно, максимальный потенциал популярности.

Критика современной массовой культуры стремится показать, что ее ценности и ее преклонение перед "величием" как популярностью - по сути своей поверхностны и фальшивы, хотя порой физически и совпадают с подлинной уникальностью. Классическая формулировка такой критики задолго до Бодрийяра дана Пастернаком "быть знаменитым - некрасиво", и даже, в некоторых случаях, "позорно".

Эта критика массовой культуры и ее категорий приобретает новый смысл в условиях планетарной ограниченности и возможной "планетарной клаустрофобии".

Ведь,  по крайней мере, одним из путей обеспечения ограниченной земной поверхности ее смысловой бесконечности и, соответственно, потенциалу свободы в человеческой жизни, может стать отказ от тиражирования стереотипов, и придания каждой точке земного пространства уникальности. В данном случае под точкой или местом я имею в виду, конечно, не только специфические ландшафтные условий и архитектуру (хотя архитектура меня профессионально интересует больше всего), но и любой факт или феномен нетиражируемого качества. В таком случае какое-то уникальное явление или предмет само по себе еще не будет иметь статуса величия, но в случае возникновения к нему массового интереса, оно такой статус сможет обрести.

Если вернуться к ММК и стратегии его сохранения в отечественной и мировой культуре. то возникает вопрос -  следует ли стремиться к популяризации идей ГП и тем самым росту его "величия" или следует исходить из стратегии и тактики "ограничения" и сохранения ММК в виде узкой секты посвященных, открытой для посторонних только на условии очень жесткого отбора и предполагающей множество "степеней"  трудного приближения к его ядру.

Нет нужды доказывать, что рост популярности методологии, в той ее трактовке, которую предложил ГП, ведет к размытию ее границ и опасности искажения ее принципов. Но, с другой стороны, сохранение герметической замкнутости и изолированности ММК тоже чревато вырождением его идеологии и утраты ее основных интеллектуальных ценностей.

Сам ГП, кажется, всю жизнь пытался ответить на вопрос о выборе стратегии открытости или герметизма, последний ход - ОДИ -  был направлен в сторону открытости, следующий - буде ему суждено было бы состояться,  мог быть направлен в обратную сторону, то есть бытие СМД методологии в социокультурном пространстве планеты предстало бы "пульсирующим".

ГП и ММК, безусловно, обладают редкой степенью уникальности и, тем самым, могли бы сыграть очень существенную роль как в истории русско-советской культуры, так и в качестве одной из точек роста уникальных культурных явлений всей будущей планетарной цивилизации. Но для этого едва ли стоит стремиться, во что бы то ни стало, вписать их в мировой контекст. Важнее, по-моему,  сочетать такое,  впрочем,  умеренное  вписывание в контекст с развертыванием собственных программ и планов ММК, то есть,  продолжая его собственно герметическую работу. Или, точнее, само по себе вписывание в "контекст" скорее достигло бы собственно методологической цели, если бы выступило как момент этой внутренней автономной работы. Но для этого необходим внутренний критицизм, ведь именно в свете критики и развертывания альтернатив, мировой контекст мог бы оказаться конструктивно к ресурсам самой методологии, а не сводился бы к академической работе по всеобщему упорядочению интеллектуальных инициатив.

Мне кажется, что тотальные организационно-управляющие притязания ММК были вынуждены атмосферой советского менталитета, а в будущем они спокойно могли бы замкнуться на внутреннюю жизнь Кружка. Иными словами, я вижу в ММК и СМД методологии какой то вариант игры в "Монополию", поднимающийся до высот шахмат или го ( нередко ведь методологию и сравнивают с "игрой в бисер", что делал и сам ГП), конечно, ее условность была бы менее искусственно ограничена игровой доской, но все же никогда не выходила бы за рамки игрового поля.

Мне представляется, что в таком варианте СМД методология могла бы не бояться износа и обветшания, но сохраняла бы вечную молодость ценой своей герметичности. Более того, это не исключало бы время от времени выход из кружка какого-нибудь Йожефа Кнехта и с риском для жизни выходящего в бурное море житейских игр. Но все попытки придать ей с самого начала социальный размах и величие могут привести ее к банализации и фактическому интеллектуальному самоубийству. Говоря о герметичности, я не хочу быть понят так, что методология должна была бы окружить себя высоким забором. Разумеется,  она могла бы устраивать игры и их обсуждение в сети Интернета, как возможны и шахматные поединки в сети. Необходимо было бы вовлекать в игру и какие то чужие проблемы и ситуации, или,  например, разыгрывать возможные ситуации в историческом контексте, конструируя не осуществленные человечеством альтернативы.

Но идеальные рамки своей игры она бы сохраняла с культовой строгостью, если, конечно, ее собственные ресурсы это могут себе позволить. Это вопрос открытый.

Эта стратегия в известной мере видит в уникальности ММК самодовлеющую ценность, не связанную с его миссией осчастливить человечество и дать ему какие-то мощные средства решения глобальных проблем, хотя никак не исключают такой возможности. Ей не нужны постоянные повторения лозунгов насчет силы и превосходства методологической мысли. Вся эта сила и все это превосходство должны бы были,  наверное, реализоваться в совершенно конкретных конструкциях и исследованиях внутри ММК.

Каковы же ресурсы такой уникальности. Я вижу три сферы этих ресурсов. Во-первых, особенности физических условий каждого конкретного места. Эти условия,  конечно, важны, прежде всего, для архитектуры. Во-вторых, историческое стечение судеб - самого места, обитающих в нем людей и организаций, традиции и исключительные обстоятельства каждого локуса. Наконец третье - это фенотипическая индивидуальность людей, занятых чем-то в определенном месте или в определенной сфере или системе. Это в частности значит, что вопрос об уникальности "человека" и его несводимости к "месту"  как функциональному месту в системе деятельности здесь играет весьма существенную роль. Во многом такой взгляд не совпадает с установками ГП на условность антропологических моментов в мыследеятельности. Я полагаю, что актуализация принципа уникальности могла бы содействовать изменению взглядов ММК на этот вопрос. Хотя самому ГП принадлежит мысль,  что советский человек должен быть самым сильным, ибо жизнь его особенно трудная.  Я не готов оценивать это суждение по существу, но то, что в нем уникальность места и его жизненных обстоятельств оказывается аргументом  для развития мышления, мне кажется довольно симптоматичной.

Разумеется отношение уникального и стандартного остается существеннейшей проблемой и интенсивное развитие сетей коммуникации открывает для мгновенного обмена стандартами и  универсальными средствами деятельности необозримое пространство. Но в том то и проблема, что одновременно должна формироваться сфера нетиражируемых и нераспространяемых форм и структур, вытекающих из уникальных обстоятельств. Относится ли эта проблема к числу нравственных, эстетических, или иных - остается открытым. Важна сама принципиальная двойственность ориентаций на стандартную сферу распространения нововведений и принципов и уникальную их констелляцию в каком то географическом или культурном и социальном локусе. ММК  всегда развивал презумпцию стандартных и функциональных средств, в то время как сам он оставался именно уникальной их констелляцией в довольно узком пространстве даже в границах СССР, что естественно и звучит в его наименовании "московский".

Это не исключает возможности разделения и обособления разных течений и в самом ММК. Если под методологией в ее широком смысле, предложенном ГП понимать интеллектуальную  стратегию

- создания общего пространства коммуникации разных предметных исследований и конструктивных профессий;

- единого обсуждения инновативных и консервативных тенденций;

- разделения и соединения машинообразных и человекоморфных процессов деятельности;

- интеграции локально-ситуативных и глобально-универсалистских инициатив,

то и в рамках такого широкого толкования методологии можно говорить об относительном размежевании гуманитарных и технократических направлений в ММК. К первому я бы отнес работы В.Розина и О.Генисаретского,  и некоторых других участников ММК, ко второму Б.Сазонова и множества людей связанных с  игровым периодом его работы. Здесь как и в прочих отношениях, мне кажется уместным рассмотреть и линию на дальнейшее обособление и автономизацию этих течений и варианты их коммуникации и кооперации, то есть вновь поляризовать тенденции уникальности и величия. Гуманитарное направление в ММК явно склоняется к уникальности, а организационно-управленческое к величию. И в том и в другом направлении могут появиться результаты, крайне необходимые для решения как глобальных, так и локальных проблем человеческой деятельности. ( Конечно, если кто-то найдет способ лечения рака, сохранять его в герметической среде нет нужды).

Если человечеству или России на самом деле потребуются методологические идеи, то оно само разыщет ММК и возьмет, то, что ему нужно. Хотя я не склонен видеть в таком финале удачу,  и скорее отнесся бы к нему, как  к сомнительной утопии. Мне ближе такое заимствование результатов методологических разработок, в котором они брались бы в индивидуальном порядке другими столь же уникальными и частными инициативами, а забота о целом должна была бы быть оставлена для господа Бога или самоорганизации мира. В этом отношении я полностью согласен с выдвинутой Олегом Генисаретским идеалом "коммунитарной", а не организационной связи мыслителей. Но если мышление выходит за рамки индивидуальной активности, то герметичное сообщество, на мой взгляд, было бы более сильным вариантом такого расширения личной интеллектуальной практики, и много более адекватным ситуации, чем попытки сделать методологию предметом школьного или университетского курса.

 

Быть может, если отказаться от идеи "планетарной клаустрофобии" и стать на точку зрения неограниченного космоса потенциальных возможностей и экспансии, то более убедительной может стать необходимость популяризировать методологию в умах современников и будущих поколений, а в особенности внедрять ее идеи в руководство.

 

Конечно,  простого противопоставления стратегии распространения и герметизации в данном случае недостаточно. Ведь эти стратегии связаны с процессами развития самой методологии, если таковая мыслится как способ продолжения ее интеллектуального существования. Что же в большей мере способствовало бы ее развитию - расширение или герметизация, культивирование ее уникальности или стремление обеспечить ей величие в культурном контексте? Но этот вопрос,  в свою очередь,  предполагает определенность в представлениях о развитии самой планетарной культуры либо в сторону, намеченную эпохой Просвещения, либо в сторону мифологической локализации и партикуляризации, в том числе  на перспективу формирования неограниченного множества элит, одной из которых и могла бы стать методологическая элита, не претендующая на величие, но свято сохраняющая свою уникальность. 

Примерным аналогом этой ситуации могут быть философские школы античности, сохранявшие свою уникальность, но не претендовавшие на величие.

К числу прототипов герменевтической общины мыслителей я бы отнес пифагорейский кружок. То, что в итоге пифагорейцы стали основоположниками европейской математики и теории музыки не опровергает герметизма самого кружка. Просто его идеи со временем были востребованы более широким сообществом. А вот попытка Платона учредить в Сиракузах идеальное государство
не только не содействовала распространению платоновского идеализма,  но, скорее,  нанесла платонизму урон.  Из более близких к нам аналогий можно противопоставить двух русских футуристов  -  Хлебникова и Маяковского. Хлебников был фигурой явно герметической,  а Маяковский - популистской. Итог их жизней в равной мере трагический, однако не идентичный.

 

 Тем не менее, мы не можем отрицать,  что тип сообщества, получивший название "академии" впоследствии стал важным культурным феноменом в жизни Европы, хотя в настоящее время выродился. Ближайшим предком нынешних академий в Европе Нового времен и стали именно "кружки" гуманистов, например, в Милане гуманизм  был насажден самим Петраркой, который, живя при дворе Дж. Висконти, основал здесь кружок (академию) из 30 членов. Сегодня в  большинстве европейских стран Академиями называют себя обычно для красоты фирмы по ремонту водопровода или мощению тротуаров. И только в государствах с традициями абсолютной монархии - то есть во Франции и России название Академии долго сохраняло, а в России и по сей день, еще сохраняет свой авторитет. Во многом именно потому, что Россия все еще придерживается имперских и централистских традиций. 

Вообще ММК как кружок ведет свою родословную от множества аналогичных корпораций и кое что из них унаследовал  -  оккультных и тайных кружков с античности до наших дней,  революционных кружков 18-20 веков,  кружков самообразования, духовных кружков, не говоря уже о его непосредственных предшественниках  Венском Логическом  и Копенгагенском физическом. Нетрудно заметить, что идея величия в большей степени присуща религиозным и революционным кружкам, тогда как гуманистические, научные  и философские больше склонялись к герметизму и уникальности.   Идея величия была привнесена в культуру империями  с их очевидной физической величиной. И сегодня в российской идеологии размеры РФ все еще воспеваются как ее несомненное достоинство.  Общественное мнение членов ММК может выбрать такой тип патриотизма как наиболее эффективный. Судя по всему,  среди членов ММК есть и имперские, и антиимперские настроения. Так что этот вопрос может стать предметом дискуссии.

Иными словами, выбор стратегии в данном случае, скорее всего,  будет основан не только на частном, локальном интересе СМД методологии, но и на том или ином видении направления в судьбах планетарной культуры ее отношений с Россией и их жизненных  перспектив.

Разумеется, тут мы столкнемся с замыканием этих условий друг на друга и предлагаемая гипотеза "планетарной клаустрофобии" сама  может стать объектом методологической критики.

Комментариев (0)
Добавить комментарий: