Вход
e-mail:
Пароль:
 
  Забыли пароль?
 Методология в России Вход Регистрация Архив сайта

Цитата месяца

«Однажды я заметил Райху, что у меня есть определение счастья. Он поднял брови, посмотрел на меня насмешливо и спросил, как я это понимаю. Я ответил: «Счастье есть осознание роста». Его брови опустились, и он прокомментировал: «Неплохо».

                                                                                       А.Лоуэн «От Райха к биоэнергетике»

 

Колонка редакции

Содержание журнала

Summa

Версия для печати

Рац М.В.

Политика развития: новый взгляд

 

 

 

Марк Владимирович Рац,

доктор геолого-минералогических наук,
профессор.


Методологические интересы:
политическая наука
и научная политика.

 

 

 

 

 

Молодежь не знает, а старики, наверное, давно забыли, что двенадцать лет назад я опубликовал книгу, где пытался развернуть концепцию политики развития (ПР)[1]. Теперь мне кажется, что сделано это было неудачно, но тогда я очень спешил, надеясь как-то повлиять на ход российских реформ и впопыхах не отдавая себе отчета в том, что вещи это, во-первых, совершенно несоразмерные, а, во-вторых, связанные сложно опосредованным образом. Тем не менее, в последующие годы я продолжал работу в этом направлении. Накопившийся материал укрепляет меня в мысли, что ПР – это содержательно богатая, хотя и непростая идея, и ныне мне бы хотелось по возможности развернуть ее потенциальное богатство. В некотором смысле для современной России это может быть даже актуальнее, чем было в середине 1990-х гг.

Я думаю, что для начала лучше всего обсудить идеи ПР с коллегами, и заранее благодарю всех, кто примет участие в разговоре. Вместе с тем текст такого рода должен быть по возможности общедоступным. Для возможных читателей, недостаточно знакомых с методологией, в приложениях поясняются некоторые хорошо известные коллегам понятия. Надеюсь, что эта публикация будет иметь продолжение. Пока задумано еще два новых куска, из которых первый посвящен политологии (я трактую ее как одно из приложений «учения о мышлении и деятельности», т.е. методологии) и второй – инженерии, рассматриваемой в параллель к управлению (этот ход намечен при различении технической и управленческой политик уже сейчас).

В целом схема получается такая, что двум важнейшим направлениям практико-преобразовательной деятельности – оргуправленческой и инженерной – соответствуют два направления обеспечивающей их мысли: методология и наука. Пара инженерия и наука оказывается при этом вырожденным случаем пары управления и методологии. Первая пара работает с разного рода «вещами» как материальными, так и идеальными, вторая – с мышлением и деятельностью.[2]  Рамка развития довершает картину.

Закончу словами Н. Брагинской: «я не зову сюда многих. Я не высказываюсь от имени "нас", страны, народа. Я не даю рекомендаций властям. И не высказываю требований» (http://russ.ru/culture/besedy/svoya_koryst).

 

Вводные замечания.  

    Реформы в России идут по-прежнему, но, обжегшись на молоке, дуют на воду, и сегодня я не склонен не только, что спешить, но даже и соотносить в реализационном плане общие идеи ПР непосредственно с происходящим в России и в мире. До реализации пока далеко: она требует гораздо более основательной проработки названных идей. Вместе с тем появление в российском политическом дискурсе национальных проектов, инновационной экономики, обсуждение смены политики стабилизации политикой развития (какой бы смысл ни вкладывался в эти слова), перестройка системы управления Академией наук и т.п. – все это открывает перспективы приложения отдельных составляющих ПР в практике, но их надо обсуждать предметно.  

    Если же иметь в виду целое, я вообще хочу начать все сначала, ибо понятия «ПР» пока построить не удалось, и для того содержания, которое я вкладывал в это выражение, оно само может выступать в функции всего лишь обобщающего наименования. Как оно, в сущности, и было: под обложкой «Политики развития»  скрывались замыслы и идеи формирования открытого общества, научной и ресурсной политик, политики обеспечения безопасности и т.п. (Названные идеи были объединены общим подходом и тесно взаимосвязаны, но все же каждая из них может разрабатываться, – а некоторые и разрабатывались впоследствии – относительно автономно.) Не вижу в таком словоупотреблении ничего зазорного, но хотел бы для начала обсудить другой поворот темы, а именно, как – наряду с указанной возможностью – следует мыслить саму ПР, так сказать, парадигматически? Стоит ли за этим выражением какой-то специфический референт, например, идеальный тип политики, либо мы будем называть так некий метаполитический проект, либо еще что-то?

    Не буду вдаваться в историю вопроса, однако сделаю несколько рефлексивных замечаний по поводу названной книги. Самую короткую и точную рецензию на нее дал покойный Г.Г. Дилигенский. Он сказал: «Не цепляет». Хотя книга вышла, пусть и с опозданием, но, кажется, в подходящее время (когда шли реформы, обсуждались идеи «устойчивого развития» и национальная идея России), должного эффекта не было. Я, кажется,  понял, в чем дело.

   Первое и главное. Мне не удалось коротко и ясно сформулировать основную идею, ради которой все затевалось: в чем суть и специфика политики развития, как особого типа политики? Каков ее статус: что именно я предлагал: обобщение неких эмпирических наблюдений, теоретическую конструкцию или проект? И что нового вносит (если вносит) эта идея в корпус методологических представлений? Когда до сходных идей дошли американцы, они, будучи прагматиками, сформулировали все очень точно и доходчиво. Р. Райт даже неологизм изобрел специальный «ненулевость», который обыгрывает в своей книге[3]. Он апеллирует к теории игр, где известны игры с нулевой суммой, когда выигрыш одного участника оплачивается проигрышем другого, а есть игры с суммой больше нуля, когда прибавка появляется в процессе игры и выиграть, по идее, могут все участники. Таков был и мой замысел: политика тоже может строиться таким образом, и это не мешает политической борьбе, т.е. она остается политикой, а не превращается в филантропию. По большому счету здесь надо ссылаться не столько на теорию игр, сколько на Сократа, но это уже на соответствующем месте в концепции. А поскольку у нас еще очень сильны марксистские корни, я бы специально заметил, что неявным образом такая установка лежит и в основе современного рыночного хозяйства, в котором исходный антагонизм работодателя и наемного работника сменяется партнерством и соображениями общей выгоды.

   К этому надо еще добавить, что само слово «развитие» понимается очень по-разному, причем не только в бытовом употреблении, но даже в философском или политологическом сообществах. То, что о развитии думают методологи, никогда широкому обсуждению не подвергалось, а за пределами нашего сообщества бытуют совсем другие представления. Там надо, как минимум, обсуждать отличие развития от эволюции, роста, модернизации, прогресса. Это все разные вещи. Но, если не принимать сказанного в расчет, то слова о политике развития  становятся каким-то благим пожеланием вроде того, что лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Я же настаиваю на том, что это выражение  надо понимать почти как математическую формулу, и теперь хочу эту формулу раскрыть, насколько сумею.  И, если говорить о развитии как ценности, то политика развития из красивого словосочетания может превратиться в (и быть описана как) идеальный тип политики, если воспользоваться классической идеей Макса Вебера.

   «Не цепляло», я думаю, еще и потому, что непонятно было, против чего я выступаю, с чем и с кем воюю, выдвигая эту идею. Поскольку речь идет о политике это момент важный: политики не бывает без оппонента, противника или даже врага (тут возможны варианты). Понимая это, я обозначил альтернативу политики развития как «политику интересов», но, как теперь выясняется, сам не до конца разобрался с такой альтернативой. В общем, это было маловыразительно, и здесь приходилось пускаться в объяснения, неуместные в подобной ситуации: такие вещи должны схватываться на уровне лозунгов.

   И последнее. Если основная идея была изложена невнятно, то ее составляющие – чересчур общо, или, может быть, этих составляющих просто было недостаточно. Дело в том, что принятие ценности развития и соответственно концепции политики развития требуют пересмотра всей нашей картины мира. Здесь нужны так называемые теории среднего уровня (и надо еще понять, в каком смысле здесь говорится о «теориях»). А разработка каждой такой теории – большая работа. Кстати, именно в связи с этим я не берусь писать монографию, а говорю о разных более или менее конкретных и в разной степени проработанных проблемах. Например, проблеме инноваций, «устойчивости» развития, или фундаментальности/прикладности науки. Но такая конструкция вообще в духе времени.  

   Обращаясь к сегодняшней ситуации,  процитирую одного молодого человека, начавшего осваивать методологию: «До этого  я думал вполне серьёзно, что можно рассуждать… о том, как голодают негры в Африке, как решить проблему атомной войны. А идея самоопределения состоит в том, что нормальный человек может думать и действовать, только если это ЕГО  ситуация. Думать надо, исходя из того, что ты можешь сделать, а не смотреть со стороны» (http://www.circleplus.ru/content/communicarium/people/new/1). Все точно, и я привел эти слова, чтобы зафиксировать свою ситуацию. Здесь и теперь я ориентируюсь не на изменения в российской политике, а на перемены в мышлении по этому поводу, и для начала хотел бы «зацепить» коллег по ММК.

   Можно начать с того, что не устраивает меня в нынешней социокультурной ситуации, против чего я выступаю. (Думаю, кстати, что это касается не только России, но, и других стран, как минимум, Израиля: происходящее в этих двух странах я наблюдаю, что называется, воочию.) Как водится,  меня не устраивает разрыв между моими идеалами и тем, что в нашем мире фактически происходит. Но это еще не повод для публичного выступления. Особенность моей ситуации состоит в знакомстве с методологией и вере в то, что с ее помощью можно этот мир изменить. Другое дело, что и в рамках методологии подходы к постановке и решению такого рода проблемы могут быть разными. Чем больше их будет, тем лучше: понятно, что большинство из них не выдержит конкуренции. Опираясь на свой жизненный опыт, я отправляюсь от известной истины, которая гласит: «если ты не займешься политикой, то она займется тобой». Она занимается мною всю жизнь, а я теперь обращаюсь к ней, наверное, уже в последний раз, и то не напрямую, а опосредованно – через систему ее интеллектуального обеспечения. И выступаю против нынешнего состояния сферы политики, которая окуклилась, напрочь оторвалась от своего интеллектуального обеспечения, и в которой давно не рефлектируются основания. И за – диалог между интеллектуальной элитой и действующими политиками. Только боюсь, ни те, ни другие к такому диалогу не готовы. По идее, однако, методологическое сообщество способно к такому диалогу в большей мере, чем какое-либо другое. 

   В связи с этим хотел бы заметить, что один из вариантов ответа на вопрос, как следует мыслить ПР в целом, состоит в том, что политикой развития можно называть политику методологизации – (пере)вооружения нашего мышления и деятельности, (пере)осмысления и (пере)освоения нашего мира методологическими средствами. Т.е., политику, которую каждый из нас, по идее,  так или иначе, проводит в своей работе, и которую должно было бы вести методологическое сообщество в меру своей субъективации. Но не ведет ли такой поворот мысли к банализации идеи ПР? И что здесь надо подразумевать под субъективацией сообщества?

   На первый вопрос, я бы отвечал отрицательно, имея в виду, как минимум, три обстоятельства. Во-первых,  возможны другие – по сравнению с принятой у нас – трактовки развития, и вряд ли есть достаточные основания считать нас монополистами в этом деле.  Так или иначе, сама по себе идентификация развития с методологизацией проблематична, и такая возможность требует специальной проработки. Во-вторых, даже и идентифицируя развитие с методологизацией, следует понимать, что политика методологизации (она же тогда ПР)  – отнюдь не тождественна одноименной практике, хотя бы потому, что это другой уровень рефлексии. В-третьих, любая политика мыслима лишь при наличии проводящих ее субъектов, а это пока проблема для ПР, как бы мы ее ни интерпретировали. Последнее обстоятельство очевидным образом связано со вторым вопросом – о субъективации сообщества.

   Вопрос этот сам по себе настолько сложен и многослоен, что вполне может увести нас от основной темы. Чтобы избежать этого, я ограничусь лишь самыми общими соображениями и начну с воспоминания. В годы Перестройки Г.П. говорил мне, что нужно бы организовать политическую партию, и он даже имеет для нее название: партия возрождения. Замыслу этому не суждено было тогда реализоваться, но я думаю, что он отнюдь не устарел и, наоборот, с годами обретает все больший смысл. Хотя, может быть, странным образом: не как подлежащий реализации в ближайшем будущем,  а как подвешенный, задающий некоторое направление мысли. Я бы пока ограничился указанием на связи и отношения между «фабриками мысли» и субъектами политики, которые могут быть по-разному организованы. И вопрос в связи с этим к нам: а нет ли общих ценностей, которые – при всех разногласиях, несходстве личных стилей и многовекторности интересов – позволяли бы нам выступать как единому субъекту, скажем для начала, интеллектуальной работы? На мой взгляд, такой ценностью является развитие (мышления и деятельности), но все ли с этим согласятся?

  

   Теперь главное: как я себе сегодня представляю предмет обсуждения.   Основополагающие идеи (искусственного) развития вообще, развития как ценности и управления развитием высказал ГП, но управление – это некоторая идеализация, предполагающая единство и единственность управленческих воздействий на управляемую систему. Такая идеализация работает далеко не всегда и не везде. В случаях же, когда управленческие  воздействия оказываются множественными и противоречивыми, в дело вступает политика. Таким образом, говоря о политике развития, я фактически ставлю вопрос об обобщении идеи управления развитием.

      Политическая борьба, так или иначе, заканчивается выработкой некоей политической линии, реализуемой уже организационно-управленческими средствами. Например, линии на приватизацию или, напротив, национализацию крупной собственности; на реформы или на сохранение status quo. Но при этом рано или поздно возникает новая (или реанимируется старая) оппозиция, и все начинается сначала. Упрощая для ясности, можно сказать, что в жизни демократических стран эта схема реализуется в чередовании выборов и межвыборных периодов. Но это очень сильное упрощение: в то же время можно сказать, что политические решения принимаются в процессе непрекращающейся борьбы. Так или иначе, в условиях политической борьбы схема управления реализуется только по мере получения и выработки ее – хотя бы промежуточных –  итогов и результатов, в рамках кристаллизующейся при этом политической линии. Вопрос состоит в том, какую роль может играть идея развития в этом сложном процессе в целом, т.е. пока идет борьба. Может ли она служить ориентиром в политике, мыслима ли – наряду с управлением – политика развития? И, если да, то что это такое? И, с другой стороны, можно ли указать условия, или сформулировать требования, которым должна удовлетворять политика (в самом широком значении), чтобы приводить к развитию политической системы, а вместе с ней и всего универсума мышления и деятельности?

    Мой наиболее общий ответ на вопросы такого рода состоит в том, что идея развития может выступать в роли ценности, объемлющей рамки и регулятива политики наподобие той роли, которую сейчас выполняет идея права. Но такую роль надо еще отвоевать, а это процесс исторический. Кроме того, полезно с самого начала учитывать, что и право выступает в качестве регулятива политики скорее в теории, чем на практике: здесь скрывается целый клубок проблем, о котором мы еще не раз будем говорить. Короче говоря, я совершенно не рассчитываю ответить на все возникающие в связи обозначенной темой вопросы. Поставить и обсудить некоторые – это более или менее реалистическая задача.      

    Если иметь в виду развитие как ценность, заведомо возможна идеология развития, хотя и ее еще надо разрабатывать как таковую. Она может быть взята на вооружение каким-то политическим субъектом, в деятельности которого только и родится тогда политика развития – для начала как его собственная политическая линия. Сверх того я могу лишь предполагать, что в случае победы ориентация на развитие наложит свой отпечаток и на коммуникативный вектор политики, и вслед за тем на организацию всей политической жизни и политической системы. Но прецедентов таких нет. Иными словами, если говорить о политической деятельности и политической системе в целом, политика развития – не более, чем проект или даже проектный замысел, который пока приобретает черты реальности в итоговой политической линии, в управлении развитием.

    Итак, моя гипотеза состоит в том, что ориентация на развитие существенно повлияет на то, как организуется и осуществляется политическая борьба, хотя идти она может за вполне традиционные интересы, на организацию политической жизни и на общественно-политическую систему в целом. Иначе говоря, я думаю, что взаимоотношения между различными политическими субъектами – будь то субъекты внутренней политики, как, скажем, политические партии, или субъекты политики международной, как   Россия и НАТО, США и Китай и т.п. – могут измениться, если у них появится такая ценность как развитие. Это довольно сильное предположение, требующее аргументации и сразу вызывающее вопросы, не имеющие очевидных ответов. В чем именно могут заключаться предполагаемее перемены? Должны ли все участники политического процесса разделять ценность развития или для того, чтобы перемены начались,  достаточно, чтобы ее разделяли лишь некоторые из них? Распространяются ли данные соображения на взаимоотношения врагов (в отличие от конкурентов и противников), т.е. на политику в трактовке Карла Шмитта?

   Среди прочего сказанное означает, что политика развития мыслится как образование иного рода, нежели политики, руководствующиеся привычными идеологиями типа либеральной, консервативной или социал-демократической. Действительно, в обычном случае победа той или иной политической линии и соответствующей идеологии обозначает смену ориентиров движения, но не предполагает существенных перемен во взаимоотношениях между политическими субъектами (в пределе – смены политической системы или даже изменений политической культуры). Иначе дело обстоит при смене режима, например, в результате победоносной борьбы тоталитарных или, наоборот, демократических сил. Нужно, наверное, ставить вопрос об особом режиме развития: с моей точки зрения, в целом он отвечает  существующим представлениям о демократии и открытом обществе, хотя существенно дополняет их. Однако для начала я предпочитаю говорить все же об идеологии развития, хотя, повторю, она и отличается от других идеологий привычного ряда. Наряду со сказанным, т.е., с влиянием на характер взаимоотношений политических субъектов отличие состоит еще в том, что идеология развития более или менее совместима с другими идеологическими системами, а не противостоит им, как это чаще бывает. С какими именно и в какой мере совместима – специальная и очень увлекательная тема.

    Завершая эти предварительные замечания, я бы еще добавил, что не стоит делать из политики развития пресловутую национальную идею: наряду со сказанным выше здесь надо учесть, что, во-первых, развитие – дело рискованное, и вряд ли вызовет энтузиазм у преобладающих в любом обществе любителей стабильности; во-вторых, все это чересчур сложно. Для Касталии Гессе она была бы подходящей национальной идеей, а не для реальной земной страны. Вообще, по-моему, современному государству-стране нужна не национальная идея, а, скажем на первый раз, упорядоченная шкала ценностей, но это мы обсудим на своем месте.

 

    

Понятие политического.

    Для того, чтобы разобраться, каким образом ценность и рамка развития может повлиять на политику, надо сперва эксплицировать соответствующие понятия. Начинать здесь придется «от печки», потому что, как и во многих подобных случаях, при ближайшем рассмотрении оказывается, что в нашей культуре нет ни понятия политики как таковой, ни понятия развития. Да и с ценностями в политике далеко не все ясно. Мы рассмотрим эти вопросы последовательно, но сперва я хочу уточнить их постановку.

   Наверное, я не совсем точен, когда говорю об отсутствии в культуре перечисленных понятий. Точнее будет сказать, что их нет в господствующей культуре: в учебниках, в учебных курсах, в общественном сознании, в политической науке и практике. Потому что у нас, в методологической культуре они худо-бедно есть. Хотя здесь я вступаю на скользкий путь: что есть в нашей культуре, а что является личным взглядом каждого из нас (или точкой зрения, принятой в отдельных, составляющих наше сообщество компаниях) – во многих случаях надо еще специально разбираться. Вот и давайте разбираться: уж это, надо надеяться, входит в круг наших общих интересов.

   Начнем с политики. У нас есть «старая», я бы сказал, классическая схема, предложенная Г.П. Щедровицким более четверти века назад. Политика представляется в ней как борьба оргуправленческих систем: «…что такое политика? Это когда две системы пытаются взаимно управлять друг другом, захватывают друг друга с претензией на управление, и обе не в состоянии это сделать, и между ними развертывается столкновение. И вот, когда наступает взаимное понимание, что каждая хочет управлять и каждая не может, они переходят к политической деятельности, и тогда начинается другая работа. Это следующий, более сложный (чем управление – М.Р.) тип действий» (Щедровицкий, Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. М., 2000, с. 116). По-видимому, однако, широкое распространение такой фундаментальной идеи требует специальной работы и продолжительного времени. Прежде всего, ее следует соотнести и сопоставить с господствующими  в «большой» культуре представлениями. При этом еще придется учесть, что в  «большой» культуре нет и понятия управления, которое стоит за приведенной формулой.

   В разных словарях и учебниках, разными авторами  даются разные определения понятия политики, а известные российские политологи В.П. Пугачев и А.И. Соловьев даже взяли на себя труд привести все это множество в некоторую систему.[4] Сгруппировав различные определения, как минимум, в три типа, содержащих восемь групп, они говорят, что рассмотренные трактовки политики «не исчерпывают всего многообразия ее определений, хотя и отражают важнейшие из них. Такое обилие научных характеристик объясняется прежде всего сложностью политики, богатством ее содержания, многообразием свойств и общественных функций» (ук. соч., с. 16).

    Итак, оставляя пока в стороне методологическое понятие политики, мы можем выбирать ту или иную трактовку из целого ряда вроде бы взаимно дополнительных (по крайней мере, в интерпретации Пугачева и Соловьева), но нередко трудно совместимых трактовок. Я согласен с тем, что большинство из них выражают существенные черты политики. Но вместе с тем, трудно говорить о политике развития, если, например, считать политикой борьбу за власть или борьбу различных социальных групп за свои интересы, реализуемые с помощью все той же власти, или, напротив, «форму цивилизованного общения людей на основе права» и т.д., и т.п. Очевидно, что понятие политики не может строиться на выделении тех или иных ее характеристик (таким образом можно лишь умножать число «определений»), а должно каким-то образом обобщать и включать их в себя. Следуя логике Пугачева и Соловьева, подобные определения нам придется считать просто различными, более или менее важными характеристиками политики, та или иная из которых выходит на передний план в зависимости от деятельностной ситуации пользователя. Понятно, что все это не идет ни в какое сравнение с приведенным выше понятием политики, но надо сказать, что, хотя работа с определениями, которой я здесь занимаюсь, далека от методологических привычек, но, надеюсь, скоро станет понятно, что она позволяет сделать шаг вперед в нашем понимании политического. Как обычно, важнее не то, что мы делаем, а то, как.

     Анализируя еще раз с учетом сказанного эти определения, можно заметить, что в большинстве своем они явно или неявно содержат упоминание о субъектах политики: государстве, негосударственных институтах, партиях, социальных группах, классах, людях, друзьях и врагах. Субъекты различаются – в интересующем нас отношении – своими часто несовместимыми представлениями о будущем и объединяются при этом совместной деятельностью, направленной как раз на будущее, которое становится для них общим в силу общности сферы их интересов, будь то их город, страна или профессиональная сфера. Эта вынужденная (неотвратимостью общего будущего) деятельность по совмещению несовместимого вроде бы и выступает как политика.

   Сказанное довольно близко к обобщающему определению Пугачева и Соловьева, трактующих политику (там же) как «деятельность социальных групп и индивидов по артикуляции… своих противоречивых… интересов, выработке обязательных для всего общества решений, осуществляемых с помощью государственной власти». Но не менее важны и различия.  Повторю первое и важнейшее из них: я не считаю, что подобные – в духе краткого энциклопедического словаря – дефиниции задают понятия и тем самым завершают важный этап работы мысли. Наоборот: это в лучшем случае первый шаг к понятию, предпонятие, уточнение предмета обсуждения – вещь полезная, часто необходимая в коммуникации (и, тем более, в трансляции), но пригодная для дальнейшей работы мысли в качестве материала для проблематизации, а отнюдь не в качестве догмы, кочующей по словарям и учебникам. В последнем случае она превращается, согласно известному определению, в «гробик для мысли».

    Возвращаясь к политике, я хотел бы понять, каким образом в итоговое определение Пугачева и Соловьева вписываются те многочисленные и разнообразные «научные характеристики» политики, которые фигурировали в других ее определениях? Если, скажем, «форму цивилизованного общения людей на основе права» можно усмотреть за «выработкой обязательных для всего общества решений», то где там, например, борьба за власть или  борьба различных социальных групп за свои интересы, реализуемые с помощью власти? В обобщающем определении речь идет только об артикуляции позиций различных субъектов и выработке общеобязательных решений. Почему, кстати, общеобязательных, да еще осуществляемых только с помощью государственной власти? Оппозиция разве не может иметь собственной политики? Я уж не говорю о знаменитой характеристике политики К. Шмитта (которая среди прочих тоже присутствует в книге Пугачева и Соловьева), видевшего в ней «степень интенсивности объединения или разъединения людей», сводимой к отношениям друзей и врагов.

    На мой взгляд, определение Пугачева и Соловьева ничуть не хуже других (и даже лучше многих). Я возражаю не против их определения, а – повторяю – против такой организации рефлексии, при которой определение мыслится как итог и результат работы. Для учебника это, может быть, и хорошо, но я пока пишу не учебник. Поэтому не будем сворачивать в дефиницию предложенную выше характеристику политики как вынужденной деятельности (надеюсь, что всего сказанного более, чем достаточно для фиксации предмета обсуждения), а наоборот, попытаемся ее развернуть.

   Начать здесь надо с того общеизвестного и уже упоминавшегося факта, что по-русски именем политики обозначаются, как минимум, две разные вещи. Во-первых, это сама политическая деятельность, политическая борьба, политические отношения и связи между субъектами политики (англ. politics); во-вторых, один из важнейших итогов и результатов такой борьбы – вырабатываемая политическая линия наподобие, скажем, политики приватизации или национализации  и одновременно реализующая эту линию деятельность (англ. policy)[5]. Ближайшее отношение к нашей теме имеют, кроме того, сфера политики – в первом приближении, скажем, система институтов и организаций (национальных и/или международных), обеспечивающих производство и воспроизводство политической – в отличие от любой другой – деятельности, а так же политический строй, политический порядок, поддерживаемый в стране всей системой властных институтов, начиная с государства (англ. polity,  иногда используется русская калька: полития).

    Понятно, что все поименованные сущности тесно взаимосвязаны и переплетены, но первая из них – собственно политическая деятельность – категориально отличается от двух последних, которые представляют собой некоторые организованности деятельности, и которые мы будем рассматривать как вторичные по отношению к политической деятельности образования. Наиболее интересна в этом отношении вторая сущность (polisy), объединяющая воедино как результаты первой – итоговую политическую линию, так и реализующую ее деятельность, которая, взятая сама по себе, вне обсуждаемого контекста, вполне могла бы сойти за управление. Пока основной интерес для нас представляют две первые сущности, или ипостаси политики: именно в их рамках при некоторых условиях и на определенном культурно-историческом этапе может появиться политика развития. Иными словами, политику развития можно мыслить одновременно и как определенную политическую линию, и как некий тип политической деятельности.

   Легко видеть, что характеристика политики как вынужденной деятельности относится только к первой из выделенных четырех сущностей. Я думаю, что сказать нечто более или менее содержательное о всех четырех вместе достаточно трудно, кроме разве того, что смысловым центром этого куста понятий является именно политическая деятельность. Отсюда, кстати, проистекают и некоторые нестыковки в определениях. Например, среди определений, приводимых Пугачевым и Соловьевым, некоторые относятся к разным вещам, но приведенные выше различения часто не учитываются авторами определений, хотя авторы учебника ясно говорят, по крайней мере, о трех из четырех названных (они не выделяют сферу политики). Далее мы специально остановимся на этих специфически политологических трудностях, пока же вернемся к политической деятельности.

   Я подчеркиваю значение категоризации политики (точнее, ее центральной, ядерной «части») как деятельности, не осознаваемое многими из использующих ее политологов, а некоторыми авторами даже и не признаваемой. Для нашей темы особенно важно, что такая категоризация дает возможность использовать в политической философии и науке достижения теории деятельности и деятельностного подхода, полученные Московским методологическим кружком (ММК) и по большому счету лишь начинающие получать общественное признание и входить в российскую культуру.  В частности, сама постановка вопроса о политике развития (как в значительной мере и о типологии политики вообще) оказалась возможной только в рамках этого подхода. Но до того следовало бы еще сказать о различении деятельности в узком значении как «автоматически» воспроизводящейся по нормам и образцам и мыследеятельности, как принципиально не воспроизводимой, а «вспыхивающей» от случая к случаю при условии успешности обеспечивающего ее мышления.

    Принципиальное значение для нашей темы имеют так же представления о различных типах мышления и деятельности (в качестве одного из которых можно и нужно говорить о политическом мышлении и деятельности – вполне в духе идей Макса Вебера о политике как призвании и профессии), до недавнего времени не получивших должного развития. Если при этом вслед за М. Бахтиным выделять три основных поля человеческой активности: познавательное, художественное и практическое (я бы сказал, практически-преобразовательное), то политика, несомненно, принадлежит к последнему. Находящиеся в этом поле типы мышления и деятельности ориентированы, прежде всего, на изменение сложившегося положения дел и хода вещей, и различаются между собой специфическими ценностями, подходами, а также наборами методов и средств деятельности. Политика – наряду  с управлением или предпринимательством – занимает в этом ряду особое место: это деятельность над деятельностью, имеющая дело с и призванная менять  не косный материал (с которым имеет дело производство), а другие, «подведомственные» ей деятельности.

    В качестве второго (после деятельности) ключевого слова и важнейшего момента в характеристике политики я говорил бы о будущем (времени), имеющем определяющее значение для любых деятельностных представлений. В сознании современного культурного человека «будущее» мифологизировано. В подавляющем большинстве случаев под будущим подразумевается не что иное, как прогнозируемое, т.е. длящееся прошлое, а прогнозирование превратилось в своего рода идеологию, напрочь забивающую альтернативный, проектный подход. Возникла даже совершенно немыслимая «наука о будущем»  – футурология. Но дело в том, что будущее само по себе – пустое место, и только мы можем так или иначе, в т.ч. посредством политики заполнять его. (Так что футурология изучает не будущее, а всего-навсего наши собственные – прогнозные и проектные – представления о нем.) Нам придется еще не раз возвращаться к этой теме, и здесь я только напомню об известной схеме шага развития, которую буду интерпретировать как обобщенную схему преобразований, т.е. действий субъекта, неудовлетворенного состоянием какой-то системы и занятого его изменением (приложение 1).

   Пока что сказанное по поводу деятельности и ее структуры имеет очень общий характер. Теперь я перехожу к моментам, специфическим для политики и близким к ней типам деятельности. Один из них – это многосубъектность и конкурентность. Действительно, политические отношения и политическая деятельность возникают тогда  и только тогда, когда происходит столкновение интересов разных субъектов по поводу общей сферы интересов. За «интересами» как раз и скрываются принадлежащие каждому из сталкивающихся субъектов представления о будущем объединяющей их сферы интересов, связанные с этим замыслы и проекты. Невозможность их реализации без согласования с другими заинтересованными сторонами как раз и вынуждает действующих субъектов вступать в прямые отношения друг с другом.

   С этой точки зрения, политические отношения отличаются от конкуренции в хозяйственно-экономической деятельности прежде всего  природой интересов. Во втором случае это интересы финансовые, в первом же они могут быть любыми: от тех же финансовых до  ценностно-идеологических. (Именно в этом смысле К. Шмитт говорит об отсутствии у политики собственного предмета.) Естественно, что при таком раскладе хозяйственно-экономические и политические отношения сплетаются в один клубок, в котором бывает непросто разделить эти составляющие.

   Вместе с тем стремление к победе над противником и реализации собственных интересов и планов нередко порождает в политической деятельности обходные маневры, обманные движения и т.п., напоминающие о военном искусстве. Политика обретает характер игры. В такой ситуации первостепенное значение имеет рефлексия участников, т.е., их способность осознавать и критически оценивать происходящее, в том числе и прежде всего собственные действия. Я бы даже рискнул сказать, что в политике (как и в бизнесе, о чем специально писал Дж. Сорос) побеждает не тот, кто сильнее, а тот, у кого выше ранг и лучше организация рефлексии.

     Подводя промежуточные итоги сказанному о политической деятельности, можно заметить, что в ней обязательно присутствуют два вектора. Один – преобразовательный, или управленческий – изначально направляется каждым субъектом на общую сферу интересов, и второй, преимущественно коммуникативный, связывающий субъектов друг с другом, заставляющий их в итоге пересматривать и согласовывать свои планы и действия по первому направлению. Результирующие действия по первому направлению как раз и задают ту политическую линию, о которой мы говорили в начале  среди прочих ипостасей политики.

    Надо подчеркнуть, что оба названных вектора обозначают не просто какие-то «подсистемы» политической деятельности (хотя в рамках обсуждения политики такое представление вполне законно), но фундаментальные организованности мира мышления и деятельности. О коммуникации у нас еще будет случай поговорить специально, что же касается управления, то, поскольку используемая здесь трактовка в корне отличается от господствующей в социуме, сошлюсь на две книги: Щедровицкий Г.П. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. М., 2000, второе изд. М., 2005; он же. Методология и философия оргуправленческой деятельности: основные понятия и принципы. М., 2003. Чтобы сделать настоящий текст по возможности замкнутым, в приложении 2 даются краткие соображения по этому поводу, достаточные для понимания настоящего текста.     

    На основе указанного представления об управлении и дается то лапидарное определение политической деятельности (как борьбы оргуправленческих систем), с которого я начинал. Вместе с тем – и это особенно важно с практической точки зрения, – политическая борьба завершается выработкой политической линии, которая реализуется уже средствами управления или инженерии (если речь идет о технической политике).

    Для полноты картины характеристику политики следует дополнить еще одним – последним по порядку, но не по важности – пунктом. Он касается известной пары: быть и казаться.  Дело в том, что в приложении к политике эта пара приобретает совершенно специфический смысл и значение вплоть до того, что кажимость может стать более реальной, чем бытие. На этом эффекте построены, между прочим, так называемые политтехнологии, играющие огромную роль в политической жизни современного мира, а в России за последнее время ставшие едва ли не определяющим эту жизнь фактором.

    Одно дело осуществлять некую политическую практику, т.е. в борьбе с представителями других позиций, добиваться реализации своих ценностей, идеалов и интересов; совсем другое – пропагандировать, прикрывать или оправдывать («пиарить») некую политику при том, что фактически она может вовсе не осуществляться или осуществляться лишь частично, либо «для галочки». В политике пиар часто оказывается не менее важным, чем реальное дело, а бывает (особенно в период предвыборных компаний), что и подменяет его. Здесь нет нужды особенно распространяться на эту тему: о ней написано более, чем достаточно. Нужно лишь подчеркнуть, что в других сферах деятельности и приложениях (вне политики) указанная подмена не без оснований имеет заведомо негативную коннотацию и окраску, как, скажем, широко распространенное в советские времена производство фиктивно-демонстративных продуктов (ФДП), фактически непригодных к употреблению. В политике дело обстоит иначе, и вроде бы очевидный «обман избирателей» может оказаться кажущимся, притом, что подлинным обманом станет в итоге бесхитростно честная игра «в лоб», которая при самых благих намерениях нередко приводит к проигрышу. Здесь открыто поле для рафинированных рефлексивных игр и так называемого рефлексивного управления.

    Сказанное служит основанием для известной квалификации политики как «грязного дела», которая представляется однобокой. Дело в том, что применительно к политике охарактеризованные особенности являются конститутивными и хорошо известны всем заинтересованным лицам: это у нее, что называется, на лбу написано. Вместе с тем в других сферах деятельности, например, в торговле, те же методы часто используются тихой сапой там и тогда, где и когда делать это отнюдь не следует. Можно по этому поводу сколько угодно морализировать, но изменить здесь что-либо пока никому не удавалось. Что же касается политики, то указанная квалификация совершенно бесполезна. Вместо нее лучше вспомнить слова Д. Юма: «…при продумывании любой системы правления и определении конституционных сдержек и форм контроля в каждом человеке нужно предполагать мошенника, не имеющего в своих действиях никакой цели помимо частного интереса».[6]

     Заканчивая беглую характеристику политики, надеюсь, что задал основные контуры соответствующего понятия. Оно, несомненно, основывается на схеме Г.П. Щедровицкого, но, как мне кажется, обогащает ее. Читатель может теперь при желании соотнести сказанное с набором определений политики, приведенным Пугачевым и Соловьевым. Подавляющее большинство характеристик, фигурирующих в этих определениях, легко впишутся в нашу картину.[7] Вот для ясности ее итоговая логическая схема.

   Политика объединяет четыре разные сущности: это (1) политическая борьба, а так же (2) результирующая ее политическая линия вместе с реализующей ее деятельностью, (3) сфера политики и (4) политический строй. Политическая борьба осуществляется рядом конкурирующих позиций, каждая из которых отстаивает собственные представления о будущем общей для всех них сферы интересов. Активность каждой позиции канализируется в двух направлениях: это преобразовательные усилия, направленные на сферу интересов, и коммуникативный вектор, ориентированный на конкурентов. За представлениями о будущем, по идее, выстраивается целая иерархия приоритетов, каждый из которых может стать предметом политической борьбы, начиная с базовых ценностных ориентаций и стратегических целей, включая средства их достижения (власть, ресурсы) и кончая особенностями ситуативного самоопределения и целеполагания. (Эти предметы, вокруг которых и за которые разворачивается политическая борьба, лежат в основе большинства определений политики как борьбы за разного рода «светлое будущее», за власть, за ресурсы и т.д.)

   Заметим еще, что это очень живая и лабильная система, представление о которой в каждом конкретном случае меняется в зависимости от избранной точки зрения, личного опыта и организации рефлексии участника/наблюдателя. Отсюда (не говоря уже о логических неувязках) множество разнокалиберных определений понятия политики, отсюда же и очевидная тупиковость самого хода на «определение понятий» такого рода.  Я полагаю, что сказанного достаточно для понимания всего последующего, но вовсе не считаю, что этого достаточно даже для представления моей личной точки зрения на политику и политическое. Мы еще не раз вернемся к этой теме и обсудим такие ее важные (и пока не затронутые) аспекты как политика и власть, политика и право. Пока же, учитывая служебный характер и целевую ориентацию настоящего текста на экспликацию политики развития, обратимся к вопросу о различных типах политики.

   Смысл  обращения к этой теме диктуется необходимостью хотя бы в первом приближении прояснить потенциальное место ПР в мире политики и связанные с этим местом особенности.

 

К типологии политики

   В общем виде прямая постановка вопроса о типологии политики мне не встречалась, но различные ее типы выделялись и обсуждались неоднократно. Вовсе не стремясь обозреть все сделанные в связи с этим предложения, я хотел бы выделить наиболее важные в контексте нашей работы. Для начала можно указать на различаемые Б. Капустиным «большую», или трансформационную и «малую» политики, где вторая есть лишь рутинизация первой, «ее “превращение” и “явление” в состоянии покоя». Большая политика «создает те “правила игры”, которые служат форматом малой политики», и «относится к “малой” так же, как спинозовская natura naturans (природа порождающая) к natura naturata (природа порожденная)».[8] Идея политики развития явно и непосредственно относится к «большой» политике, хотя, из общих соображений можно полагать, что каким-то образом она отразится и на характере «малой». 

  Далее среди множества подходов к важнейшей и на удивление плохо проработанной теме типологии политики наиболее интересными в рамках стоящей перед нами задачи представляются два. Один связан со сферой общих интересов: ее локализацией, местом в универсуме мышления и деятельности, а также определяемыми этим местом особенностями; второй связан с регулятивами политической деятельности, прежде всего ее ориентирами и ориентациями.

   Что касается первого, то с локализацией и особенностями сферы интересов соотносятся наиболее привычные и распространенные представления о разных политиках.  Здесь речь идет о политике внешней и внутренней, а так же о различных ее ипостасях: пространственных (муниципальная, региональная, международная) и «отраслевых» (миграционная, военная,  энергетическая, научная и т.д.). При этом на характер политики могут существенно влиять особенности преобразуемой системы, которая лежит в сфере общих интересов. Например, муниципальная политика отличается от международной или научная от промышленной не только местом приложения (и развертывания), но и целым рядом содержательных особенностей.

  С учетом последнего обстоятельства нужно различать два принципиально разных случая, которые удобно обсуждать на схеме  преобразований. В простейшем и – в рамках всего предыдущего дискурса – вырожденном случае преобразованиям подвергается пассивный материал, живущий по своим естественным законам, которые описываются наукой и худо-бедно поддаются прогнозу.  Во втором, неизмеримо более сложном случае, который чаще всего и стоит за разговорами о политике, преобразуемая система включает в себя людей, обретает рефлексию и способность к активному самодвижению, в том числе способность противостоять (или, наоборот, содействовать) преобразовательным усилиям. По сути дела, здесь стирается разница между объектом и субъектом преобразований: «объект» может выступать на-равных с субъектами. В первом случае мы будем говорить о преобразовательной деятельности как об инженерии, во втором – как об управлении (англ. governance). Первому случаю соответствует техническая политика, т.е. борьба за выбор между различными способами, техниками и технологиями преобразований исходного материала. Второму – можно было бы сказать «управленческая политика», но так не говорят, и остается только пояснить, что здесь подразумевается политика в общеупотребительном и традиционно представляющем наибольший общественный интерес значении, включающая политику внутреннюю и внешнюю, сферу международных отношений и т.п.

   По отдельности все это вещи хорошо известные, и каждой из них посвящены целые библиотеки, но вот работ, нацеленных на их сопоставление и соотнесение друг с другом, я не знаю. (По-видимому, их и не могло быть, пока не появилась и не была осмыслена в этом качестве общая схема преобразований.) Между тем практически они теснейшим образом связаны и переплетены, что достаточно хорошо видно на хрестоматийном примере экологии. Но для полноценного анализа и учета подобных взаимосвязей, а также целенаправленных  действий в этой области важны не столько примеры, сколько концептуальная проработка возникающих здесь вопросов. 

   Пожалуй, в этом контексте надо отметить некоторую недооценку феномена технической политики. В отличие от «управленческой» политики, являющейся предметом изучения политической науки, политика техническая обсуждается, как правило, только ad hoc, применительно к тем или иным конкретным ситуациям. Действительно, это вырожденный  случай, который стоит особняком и, как правило (по понятным причинам), даже не упоминается в курсах политической науки, хотя влияние технической политики на нашу жизнь трудно переоценить. Оно связано с разработкой методов и средств нашей деятельности, с втягиванием и использованием в ней природного материала, а так же с формированием «физических» условий ее осуществления и нашего существования (которые чаще называют природными). При этом прилагательное «техническая» в выражении «техническая политика» следует понимать не в традиционном значении, относящем такую политику к «железкам», а – сообразно сказанному – в расширенном, за которым стоит древнегреческое «техне», искусство.

    Выделение и сопоставление двух охарактеризованных случаев и соответствующих им типов политики важно с практической точки зрения, поскольку во многом сходны, но во многом принципиально различны методы и пути реализации принимаемых в разных случаях решений. При этом надо иметь в виду, что два типа преобразуемых систем и соответственно техническая и «управленческая» политики представляют собой идеальные типы в понимании Макса Вебера. (Кстати, это равным образом относится к «большой» и «малой» политикам Б. Капустина.) Иными словами, это наши мыслительные конструкции, а не эмпирически выделяемые разновидности объектов. Тем важнее четко выделить и разграничить их в мысли, ибо в реальной жизни нам приходится иметь дело со смешанными, гибридными, «кентаврическими» образованиями. Наряду с упомянутым кругом вопросов экологии актуальными примерами здесь могут служить переплетение геополитики и энергетической политики с технической политикой при выборе средств транспортировки углеводородов, или комплекс вопросов, связанных с культурной политикой.[9]

      Намеченная указанным выше способом граница между двумя идеальными типами преобразуемых систем в реальной жизни проходит довольно прихотливо, оставляя по одну сторону «живое» мышление и деятельность, а по другую – их продукты и «превращенные формы». Причем вторые выступают одновременно как материал других систем мышления и деятельности, их средства и инструменты и/или элементы среды их осуществления. Во избежание недоразумений надо заметить, что проходящая означенным образом граница не совпадает с привычной границей природы и социогуманитарной сферы. Эту сторону дела мы в дальнейшем обсудим специально, пока же обратимся к типологии политик, связанной с ориентирами политической деятельности.

 

  Как и прежде, когда речь шла о различных типах политики, связанных с особенностями сфер интересов, в данном случае мы сталкиваемся с плохо структурированным множеством типов политики, на сей раз различаемых, прежде всего, по идеологическим признакам. Именно так строятся политические системы стран европейской культуры с их левыми и правыми партиями: социал-демократическими, либеральными, консервативными и т.п. В основе этого деления явным образом лежит различие в ценностных ориентациях, носящих универсальный – в рамках данной культуры – характер. Но вместе с ними существуют другие основания для самоопределения и диверсификации политических сил, для выбора ориентиров политической деятельности, тоже достаточно известные, хотя и не встраивающиеся в указанный ряд. Вспомним хотя бы, что в политическом дискурсе для обозначения ориентации наряду с ценностями широко используются интересы.

   В связи с этим нужно уточнить одну обычно не фиксируемую терминологическую деталь: противопоставляя интересы ценностям, мы теперь употребляем слово «интересы» в более узком и специальном значении, чем до сих пор, когда, в частности, говорилось о сфере общих интересов субъектов политики. В отличие от интересов, противопоставляемых ценностям, прежде речь шла, так сказать, об обобщенных интересах, включавших в себя и ценностно ориентированные озабоченности. Например, в годы холодной войны сферой общих интересов двух противоборствующих систем был весь мир, включая, допустим, Африку, где ни у одной из сторон вообще могло не быть интересов в узком значении. Если теперь я хочу говорить об интересах в отличие от ценностей, то, прежде всего, необходимо эксплицировать их различия.

   Различение ценностей и интересов (в узком значении) – вроде бы общее место, но, вместе с тем, за этим общим местом, как нередко бывает, скрываются проблемы.[10] Поэтому, приступая к обсуждению соотношения ценностей и интересов, следует оговориться, что я рассматриваю их не как натурально данные объекты, «на самом деле» обладающие определенными наборами (общих и различительных) свойств, а как получившие словесное выражение формы организации рефлексии и осмысления регулятивов нашей активности.  Иными словами, как и любые понятия, это инструменты нашей интеллектуальной работы, а рассматриваемые в таком качестве они искусственны и конструктивны. Необходимо учитывать то обстоятельство, что они прижились и оестествились в нашем сознании и в языке, обросли более или менее определенными значениями и коннотациями, но это не должно мешать нашей дальнейшей конструктивной работе с ними.  Поэтому различия между ценностями и интересами, о которых пойдет речь, с одной стороны усматриваются в практике  и эксплицируются здесь, а, с другой, – конструируются и предлагаются для уточнения соотношений между ними на будущее. (Все это – довольно обычный момент в истории развития понятий.)  

   В отличие от культурно детерминированных ценностей, интересы – геополитические, военно-политические, экономические и т.п. – политических субъектов, как правило, имеют привязку непосредственно во времени и пространстве. Конкретный интерес имеет собственное имя. Показательно отличие, например, хорошо известных из истории интересов России к черноморским проливам или Англии – к Суэцкому каналу от таких классических ценностей, как свобода, равенство и братство или относительно новой ценности «окружающей среды».

    С первым различием связано и второе. Оно состоит в том, что интересы – в противоположность ценностям – всегда предметны. Не бывает интересов «вообще»: неслучайно выше говорилось о геополитических, военно-политических, экономических и т.п. интересах. Напротив: свобода, равенство и братство или добро, красота и любовь не предполагают прилагательных. Как ценности они мыслятся именно «вообще», без какой-либо предметной привязки.

   Третье важнейшее различие ценностей и интересов я вижу в том, что ценности, бесспорно являясь продуктом человеческой мысли, выбираются свободно и полагаются в мир нашей интеллектуальной жизни искусственно («сверху») и в будущее. Интересы же, напротив, я бы толковал как естественные: они не выбираются, а даются от рождения или наследуются и растут «снизу», из прошлого. Обостряя мысль, можно сказать, что на базе принятых ценностей вырабатываются и ставятся цели; интересы же по интенции, скорее, объясняют причины тех или иных действий. Применительно к геополитике (и в несколько  другом, чем здесь, контексте, противопоставляя цивилизационный и геополитический подходы), сходные идеи высказывал А. С. Панарин: «характерной особенностью дихотомий и классификаций геополитического мышления, в отличие от цивилизационного является их «натуральный», органицистский характер. <…> А в глубинном социокультурном смысле натуралистическая парадигма неоязычества – парадигма тела – вытесняет христианскую парадигму духа – презумпцию перерешаемой человеческой судьбы, подвластной подвигам ума и совести».[11]

     С третьим различием связано и четвертое: разная роль ценностей и интересов в разгорающихся вокруг них спорах и конфликтах. Как пишет Юджин Гудхарт[12], «у вас нет оснований надеяться убедить другую сторону, если вы исходите из постулата, что взгляды оппонентов определяются интересами (явными или скрытыми), неподвластными разуму». Спор по поводу так понимаемых интересов может быть только торговлей, игрой с нулевой суммой. Напротив, ценностной конфликт может быть выведен в содержательный план со всеми вытекающими отсюда последствиями.

     На практике ценности и интересы выступают как взаимно дополнительные, но нередко и как противостоящие друг другу регулятивы. Например, хорошо известно, что интересы разных политических субъектов могут сталкиваться даже при единстве ценностных ориентаций: достаточно вспомнить об отношениях США и Европы в последние годы или о трениях внутри Евросоюза. И наоборот: близость интересов, например, наличие общего врага, часто нивелирует различие ценностей. Однако к этому нужно добавить, что, мысленно взяв ценности и интересы раздельно, нетрудно сконструировать два идеальных типа политики, которые резонно и назвать соответственно: политикой ценностей и политикой интересов. Основное различие между ними я вижу в том, что предмет общего интереса (территория, рынки сбыта или прибыли, контроль над проливами и каналами) обычно так или иначе делится между политическими противниками, в то время как ценности принимаются союзниками, тем самым объединяя их. Существуют, разумеется, и противоположные отношения (разные ценности могут разделять, а общие интересы – объединять политических субъектов), но, кажется, не они делают погоду: не случайно именно изложенная схема напоминает о двух известных трактовках политики: идеалистической  и реалистической.

    Из сделанного сопоставления ценностей и интересов, на мой взгляд, следует, что бессмысленно ставить вопрос о предпочтительности одних перед другими. На практике предпочтительно то или иное их сочетание, ограничение же одними в ущерб другим (я бы сказал даже: злоупотребление) чревато самыми плачевными последствиями. Такая «романтика» – с равным успехом революции или крови и почвы – породила самые страшные трагедии в истории человечества. 

    Но за всякое удовольствие надо платить: на практике наличие двух разных систем ориентации и отсчета функционально связано с так называемыми двойными стандартами, уже давно ставшими предметом постоянных взаимных обвинений политических противников. Это пункт нуждается в рефлексии и выработке понятий, необходимых, как минимум, в качестве условия и средства продуктивной коммуникации. Но это только «как минимум», потому что ценности и интересы выступают еще как важнейшие средства самоопределения и целеполагания. Здесь напрашивается одно из двух принципиальных решений. Первое: переосмыслив ценности и интересы, построить систему выведения интересов из основополагающих ценностей (в сочетании с обстоятельствами дела), лишив тем самым интересы самостоятельного существования. Второе: трактовать ценности и интересы как исходно взаимно независимые и требующие особой работы по их со-организации. Мне ближе второе решение. При этом следует учитывать, что какое бы решение мы ни приняли, это никоим образом не может избавить нас от работы самоопределения и целеполагания, но может сделать ее более прозрачной и уж во всяком случае, избавить нас от  плохо рефлектируемых двойных стандартов.

   Однако за коммуникативной проблемой двойных стандартов таится гораздо более глубокая, витальная проблема. Я назову ее проблемой жесткости ценностной шкалы и буду обсуждать в рамках решения о разделении двух систем ориентации.

   В предлагаемой интерпретации этих систем (ценностной как И и системы интересов как Е) и в перспективе их соотнесения друг с другом необходимо заново продумать вопросы, связанные с их внутренней организацией, в частности, с бытующими (вовсе не очевидными) представлениями об их иерархическом устройстве. Особую актуальность  приобретает тема высших в иерархии, так называемых общечеловеческих ценностей, сопрягающаяся теперь с вопросом об общечеловеческих интересах. ( Все это, конечно, темы, требующие специального обсуждения, и здесь я ограничусь соображениями ad hoc, необходимыми для движения по намеченной программе.) Существование «общечеловеческих ценностей» кажется мне здесь и теперь еще более сомнительным, чем в обычной постановке, когда вопрос о соотношении ценностей и интересов просто оставался «за кадром». Теперь приходится учитывать, что ценности суть неотъемлемая принадлежность культуры, популятивный (множественный) характер которой трудно оспорить.[13] Но вот что оказывается, по-моему, тоже бесспорным, хотя, на первый взгляд, очень странным, – это наличие общечеловеческих интересов, которые с культурой никак не связаны.  Первый и важнейший из них – самосохранение, сохранение жизни – даже не общечеловеческий, а, поистине, универсальный интерес, присущий не только всем живым существам, но и всем субъектам действия. (Отсюда разговоры о жизни как ценности и общечеловеческих ценностях вообще, лежащие в русле первого из указанных выше решений.) Этот интерес присущ как человеческим индивидам, так и их сообществам, в первую очередь, – если уж разговор идет о политике, – государствам. Можно заметить еще, что универсальность этого интереса не противоречит высказанному ранее тезису о локальности интересов: проявляется интерес к сохранению жизни на уровне инстинкта – всегда индивидуально и экземплифицированно.

    Если с учетом всего сказанного продумать хотя бы в самом общем виде ситуацию (политического) самоопределения и целеполагания, перед нами встанет вопрос о субординации и соорганизации принимаемых субъектом ценностей и его более или менее органических интересов. Если даже пока не поднимать вопроса об основаниях общепринятой (по крайней мере, в теории) идеи иерархии ценностей, и распространить ее на интересы, то вопрос о соотнесении этих двух шкал останется открытым. Сама постановка вопроса о том, что важнее, ценности или интересы, кажется нелепой, но политики своей практикой отвечают на этот вопрос ежедневно, демонстрируя уже упоминавшиеся «двойные стандарты» и порождая потоки встречных обвинений по этому поводу.

     Проблема приобретает подлинно витальный характер, когда важнейшие ценности приходится соотносить с жизненно важными интересами и с сохранением самой жизни. Отдать жизнь за свою веру, родину или свободу – формулы привычные не только для европейской культуры, но обозначающие в каждом конкретном случае уникальную проблемную ситуацию, разрешимую так или иначе только лично попавшим в нее субъектом. Такие ситуации характерны для войн. Естественно, в мирное время и в обычной жизни люди их избегают. Избежать же их можно двумя способами: либо предотвращая их возникновение, что удается далеко не всегда (есть, как известно, профессии и обстоятельства, сопряженные с риском для жизни), либо рефлектируя и осмысливая другим способом, например, объявляя сохранение жизни высшей ценностью, или, приняв для себя, что Париж стоит обедни[14]

     Интересно, что постановка вопроса о соотнесении важнейших ценностей с жизнью применительно к коллективным субъектам не столь привычна (она присуща разве что революционным событиям) и вовсе не характерна для государств. Государства предпочитают разговоры о ценностях, действия же ориентируют чаще согласно своим интересам. В связи с этим можно вспомнить тезис «в высшей степени умудренного опытом» (по позднейшей характеристике Генри Киссинджера) американского госсекретаря Дина Ачесона: «Выживание государств – не вопрос права»[15] (а, как следует из контекста, вопрос силы). Здесь напрашивается мысль о том, что роль ценностной системы снижается, а роль системы интересов соответственно нарастает с увеличением характерных масштабов действующего субъекта: от индивидов и малых групп к большим организациям типа международных корпораций и государств.

   В обозначенном таким образом контексте я и говорю о проблеме жесткости, или устойчивости ценностной шкалы. Она как бы деформируется, уступая место шкале интересов, по мере нарастания серьезности решаемых проблем (от чисто ситуативных до витальных) и масштабности действующих субъектов. Попросту говоря, либералы всегда готовы проголосовать за свободу и демократию, но далеко не всегда пожертвуют ради них жизнью; если же среди нас и найдутся такие герои, то найти их на уровне субъектов международного права вряд ли удастся. Даже если принимать за чистую монету риторику Джорджа Буша по части демократии, я сильно сомневаюсь, что США стали бы воевать с Ираком, грози им эта война хоть малейшей опасностью собственного выживания. Более того, я думаю, что они не ввязались бы в эту войну, даже если бы предвидели хотя бы нынешний (2007 г.) масштаб возникших в результате негативных для собственной страны последствий. Имея в виду различие культур, можно вместе с тем заметить, что во славу аллаха мусульмане сравнительно легко жертвуют жизнью (как своей, так и чужой), но мусульманские страны в этом плане больше напоминают европейские.

    Я полагаю, что прямое отношение всего сказанного к ПР достаточно очевидно, хотя эксплицировать его отнюдь не просто. Первый и основной вопрос, на который здесь нужно отвечать, это вопрос о способе увязки ценностей и интересов, изначально полагаемых независимыми. Конечно, диктуемые ими решения иногда могут трактоваться как совпадающие случайным образом, но в данном контексте важна именно специальная увязка, а не случайности. Для начала я предложил бы увязывать ценности и интересы по логике соотнесения И и Е, используя идеи артификации (интересов), оестествления (ценностей) и модели кентавр-систем: И/Е или Е/И. (Читателям, не знакомым с этими представлениями, адресовано приложение 3.) Т.е., вспоминая замечание классиков[16] о том, что «”идея” неизменно посрамляла себя, как только она отделялась от ”интереса”» и  обращаясь непосредственно к нашей основной теме, – мыслить ПР как особую политику, в которой прочие ценности и интересы субъектов пересматриваются и переосмысливаются сквозь призму  развития (что не мешает им сохраняться как таковым). 

   В качестве принципиально важного для нашей темы примера здесь можно рассмотреть возможные пути решения вопроса о соотнесении ценностей и интересов национальной элитой России (как, впрочем, и любой другой страны) в переломные периоды ее истории. В господствующей традиции явное и четкое различение ценностей и интересов чаще отсутствует, и вопрос ставится в аксиологических терминах, как вопрос о том, каким ценностям следовало бы отдать приоритет: национальным или «общечеловеческим» – мировой революции в 1917 г., свободе и демократии в 1991. В этом примере я отталкиваюсь от соображений А.С. Панарина в его уже цитированной книге[17]. Панарину кажется, что он решил эту дилемму, заменив идею самобытности России ее самоценностью, но фактически он лишь переформулировал ее, заявив на одной странице сначала о необходимости «сопрягать… одинаково важные ценности России и демократии» (в противоположность «бескомпромиссным» односторонним решениям, курсив Панарина), а дюжиной строчек ниже о России как высшей ценности, о том, что «нет таких целей и ценностей, во имя которых можно пожертвовать Россией» (там же).

  Я считаю, что в такого рода случаях нет и не может быть никаких «объективных» и «научно обоснованных» решений: все здесь зависит от самоопределения политического субъекта, но, повторяю, работу самоопределения можно сделать более прозрачной, прежде всего, для самих себя. Итак, по-моему, вернее говорить о естественном интересе России как политического субъекта к самосохранению наряду с принимаемыми ею и соответствующими культурно-исторической ситуации ценностями. Являются ли ценности и интересы «одинаково важными» – вопрос некорректный, поскольку сравнительная важность этих регулятивов не присуща им имманентно, а приписывается политическим субъектом по своей воле.  Иными словами, в каждом случае приходится решать, будем ли мы считать их одинаково важными или отдадим пальму первенства одному из них и какому именно.

   В случае с ценностью развития выбор между развитием и самосохранением субъекта выводит нас к более глубокому пониманию проблемы. Отдать приоритет развитию, жертвуя ради него субъектом развития, было бы странно, тем более, что по большому счету развитие мыслится как наиболее выигрышная форма существования. Вполне возможно выбрать самосохранение, пожертвовав ради него развитием (или в более привычных политологам терминах: отдать приоритет обеспечению безопасности), но, как свидетельствует опыт, такое решение осмысленно лишь в краткосрочной перспективе: долговременный застой ведет к загниванию и гибели. Выбор самосохранения в развитии, выработка соответствующей политики развития в первом приближении представляется здесь наилучшим решением. При этом, однако, надо учитывать, что развитие всегда рискованно, а потому речь идет о балансе развития и обеспечения безопасности; проблема не решается однажды и навсегда, а диверсифицируется и обращается бессчетным множеством проблем, постоянное решение которых и есть существо развития как формы существования. Все это, разумеется, лишь самый общий взгляд на наш предмет. Кое в чем он будет углублен и детализирован в ходе дальнейших обсуждений, но по большей части здесь нужна постоянная работа мысли: в этом отношении вряд ли можно придумать что-то новое.           

   Ради уяснения и конкретизации сказанного (ибо сказанное все же очень абстрактно) мне хотелось бы коротко остановиться еще на одном вопросе. Вообще-то ПР не «против»: она – «за», но тем не менее, кому/чему противостоит политика развития, с какой идеологией может идти борьба за победу и распространение ценности развития? Поскольку пространство политического плохо структурировано, ответить на этот вопрос нелегко. Можно теоретически сконструировать диаметральную противоположность развитию, но в данном случае интересны возможные реальные, эмпирические противники. Если эксплицировать понятие развития как формы существования мыследеятельности, как работы постоянно действующего искусственного начала в жизни (а оно будет трактоваться далее именно так), то противоположность развитию можно мыслить как апелляцию к естественным, закономерным началам, находящим наиболее подходящую форму существования в традиционном обществе. Однако, имея в виду наше время и политическую жизнь более или менее развитых стран, не так просто указать на противоположную развитию ориентацию. Я думаю, что отчасти она ситуативна. В некоторых случаях альтернативой развитию может служить, как уже говорилось, обеспечение безопасности[18]. Вероятно, может выступать в этой роли и политический консерватизм, ориентация на сохранение status quo, хотя  в общем случае поддержание существующего положения дел всегда частично и может касаться лишь каких-то сторон жизни общества,  требуя при этом (или даже для этого) интенсивного развития других. 

   Применительно к России я бы сказал, например, что если кто-то хочет видеть Россию энергетической сверхдержавой на базе углеводородов, гипотетические субъекты ПР, наверное, будут против и скажут, что нефть и газ полезны преимущественно для того, чтобы отдышаться после коммунизма с его перестройкой и запустить процессы и механизмы развития. Или, если кто-то хочет установить в России единомыслие и извести инакомыслящих, а тем самым (скорее всего, не понимая этого) перекрыть путь развитию, то и здесь сторонники ПР выступали бы против. Точно так же они были бы против повторного превращения России в осажденную крепость, «закрытия» и препятствующей развитию изоляции ее от западного мира. 

   Похоже, что в принципе речь должна идти о своеобразной разновидности «политики интересов» как игры с нулевой суммой. Действительно, искомая альтернатива рафинировалась, была осмыслена и вербализована совершенно независимо не только от изложенных соображений, но, кажется, и вообще от обсуждаемого здесь круга вопросов в статье Д. Быкова «Политика имманентностей» (http://www.polit.ru/author/2006/10/09/bykov.html). Свою «политику имманентностей» Быков вывел из анализа некоторых эмпирически наблюдаемых тенденций российской политики, задаваемых ориентирами вроде родимых пятен: врожденными, унаследованными, так или иначе далекими от свободного выбора. Т.е., по типу это то, что выше было названо политикой интересов. Но этого мало: рафинированной идеологии такого рода, которая обычно обозначается словами «кровь и почва», он придал новый поворот, в результате которого она предстала как «сырьевая идеология», органично сочетающаяся с сырьевой экономикой. Так сказать, кровь и нефть. Он прямо пишет: «нефтяная экономика проедает то, что есть, и категорически не в состоянии произвести то, чего еще не было. Националистическая идеология (в том виде, в котором она распространена в России – М.Р.) паразитирует на том, что есть, – и опять-таки не в состоянии ничего выстроить на этом фундаменте». И далее: «Человек вообще состоялся ровно в той степени, в какой преодолел свои имманентности: болезнь, старость, бедность (все рождаются голыми), сословные предрассудки, саму смерть. <…> Интерес представляет только то, что поднимается над природностью, развивает или отрицает ее». То же касается любых субъектов действия, добавил бы я, говоря в итоге о прямом противостоянии политики развития политике имманентностей.

   Практически важно, что эти две политические линии в своих глубинных основаниях связаны с диаметрально противоположными формами общественного устройства и различными типами экономик. Понятно, что ориентация на ценность развития предполагает рефлексивность и соответственно требует открытости системы по отношению к будущему: об открытом обществе нам еще предстоит поговорить специально.[19] Интересы, диктуемые кровью и почвой, а тем более кровью и нефтью, наоборот, требуют для своего  поддержания и сохранения в будущем жесткой фиксации в настоящем. «Откуда такая тотальная страсть к контролю? Почему недоверие к интеллектуальной элите и шире к обществу так свойственно русской власти. И российской, и советской, и постсоветской?» – спрашивал  интервьюер  у  известного мыслителя  М. Рыклина.  «Эта традиция имеет вековые корни и с трудом поддается искоренению. Как ни странно, первое, что приходят на ум, – тип нашей экономики, сырьевой. Экономика определяет и структуру власти. Ни одна сырьевая экономика в мире не является демократией. Страны, которые конкурируют с другими, вынуждены давать человеку больше свободы. В России нет необходимости бороться на конкурентных рынках – газ и нефть пока есть» (http://exlibris.ng.ru/fakty/2006-12-07/2_elite.html).[20]

    Даже простого обращения к СМИ достаточно, чтобы убедиться: нынешняя политика российских властей внутренне глубоко противоречива. В этом нет ничего особенного: по большому счету такова политика и других  стран. Однако отдавать себе отчет в такой противоречивости полезно как властям предержащим, так и другим субъектам политики, в том числе российским гражданам. Мне так это очень помогает самоопределиться и для начала попытаться простроить ПР в мысли, где она только и может быть последовательной и непротиворечивой. Надеюсь, что она не будет лишней в России, имея же в виду интересы которой, я присоединяюсь к позиции Р. Шайхутдинова (http://www.fondgp.ru/lib/mmk/11): «Метание власти между патриотизмом и заимствованием западных цивилизационных моделей, между «православной державой» и «либеральной империей» - есть показатель запроса власти на содержательную политику, запроса на проектирование новой России. Формирование идеологических и мировоззренческих оснований такого проекта, формирование общественно-политических сил, способных реализовать такой проект, и создание механизмов общественно-исторического преобразования страны (отличных от реформ и революций как ограниченных возможностями и последствиями) и есть, на взгляд автора, перспективный набор проблем и целей для российской методологии. В решении которых, как считает автор, она изрядно преуспела».

 

 

  Приложения

 

1.Схема шага развития

Время поделено в схеме традиционным образом на три части, или топа, вот только нарисованы они непривычно. Прошлое и будущее – как положено: первое слева, второе – справа, но вот настоящее не просто разделяет их, а клином врезается между ними сверху. «Настоящее» время имеет здесь два значения: во-первых, это то время,   когда управленец (фигурка в верхней части схемы) только и может осуществить реальные воздействия на преобразуемую систему[21] (ее различные состояния Si  изображены кружками в нижней части схемы); во-вторых, это отрезок времени, заключенный между прошлым и будущим. Переход из прошлого в будущее на схеме возможен двумя путями. Один путь предполагает, что прошлое, длясь,   непосредственно перетекает в будущее, а настоящее – это всего лишь граница между ними. Происходящие при этом изменения в системе (их траектория изображается стрелкой Е) происходят естественным образом, сами собой и худо-бедно поддаются прогнозу. На другом пути будущее отделяется от прошлого настоящим, а изменения осуществляются искусственно (стрелка И) и в отличие от естественных требуют от нас проектирования и реализации проектов.

Схема шага развития

 

  Вводимое таким образом различение естественного (Е) и искусственного (И), как мы убедимся, фундаментально. Настоящее (продолженное) время, имеющее конечную длительность, существует в схеме только на траектории И-преобразований. На траектории Е-перемен настоящее время стягивается в точку, что вполне отвечает естественнонаучной картине мира. И-преобразования целесообразны, Е-перемены  законосообразны. На траектории И-преобразований нужно работать с целевой (телеологической) логикой. На траектории Е-перемен действует более привычная для нас причинно-следственная (каузальная) логика.

    Можно положить, что в прошлом интересующая нас система пришла в некоторое состояние S0, и, как свидетельствуют наши прогнозы, дальнейшая естественная эволюция (стрелка Е внизу) приведет ее в будущем в состояние S1.  Если такой ход событий нас не устраивает, и вместо S1 мы хотели бы видеть задаваемое проектом состояние S2, потребуется некоторое искусственное вмешательство, которое обеспечит движение нашей системы по другой  траектории. Но вовсе не факт, что в итоге получится желаемое нами состояние: в общем случае мы не можем ни отменить текущих в управляемой системе естественных процессов, ни точно их прогнозировать, а потому итоговое состояние S3 может оказаться совсем неожиданным (что в особенности характерно для общественных систем). При этом И и Е-компоненты в S3 смешаны, как обычно смешаны они и в реальных процессах перемен.

    Принимая во внимание введенные представления, при анализе реальных процессов (не на схеме, а в жизни), нам придется теперь одновременно учитывать как причины их Е течения, так и цели И преобразований. При этом нет, видимо, другого способа  «выделить» в смешанных образованиях И и Е составляющие, кроме мысленного представления их в качестве И или Е. И и Е оказываются не имманентными характеристиками объекта, а маркерами нашего подхода, отношения к нему. В приложении 3 мы обсудим эту тему специально.

 

 

   2. К понятию управления

Господствующая пока трактовка  управления имеет кибернетические,  т.е., уже полувековой давности корни и относит его равным образом к системам различной природы: биологическим, техническим и социальным. Управление при этом мыслится как функция системы, ответственная за сохранение ее структуры, поддержание режима функционирования и реализацию программы (см., например, Большой энциклопедический словарь по ред. А М. Прохорова, СПб, 2000 и мн. др.).

    В стране, где без малого двадцать лет идут реформы, «сохранение структуры» и «поддержание режима» вызывает недоумение. В связи с этим я хотел бы поставить один вопрос: какая «функция системы» – в отличие от управления –  ответственна за изменение структуры системы и режима ее функционирования? (И уж заодно стоило бы задуматься, откуда берется реализуемая системой программа.)  На мой взгляд, постановки этого вопроса достаточно, чтобы отказаться от приведенного определения. Я не стану утверждать, что содержащийся в нем тезис ошибочен, но он, как минимум, не исчерпывает вопроса: из опыта очевидно, что управление ответственно как за сохранение status quo, так и за изменения в системе. Самое любопытное, что, если обратиться к толковым словарям русского языка, составители которых (в отличие от словарей энциклопедических) претендуют всего лишь на толкование значений слов, то там (причем, начиная со словаря Даля, т.е. с позапрошлого века!) мы найдем гораздо более простое и реалистичное толкование управления: управлять значит править, давая ход, направленье; заставлять идти правым, нужным путем. Не зря сказано: язык умнее нас.

    В противоположность приведенному энциклопедическому определению я утверждаю, что говорить об управлении в биологических и технических системах можно разве что в метафорическом смысле. Меня же интересует отнюдь не метафорика, а управление, которое реализуется только в системах деятельности, т.е. системах, живущих на человеческом материале (социальных – в терминах большинства словарей).[22] Более того, отправляясь как от значения слова, так и от практики, само управление следует мыслить, прежде всего, как особого рода деятельность, ответственную как за выбор направления, так и за следование по нему; иными словами за целеполагание и целедостижение, взятые вместе. Будет ли при этом выбрана цель сохранения структуры системы и поддержания режима ее функционирования, либо, напротив, перестройки и смены режима – зависит от интересов, установок, ценностей, исповедуемых управленцами, и от ситуации. Собственно, между двумя этими полюсами (поддержание status quo vs  преобразования) и развертывается управленческая деятельность, а, поскольку эти два ее полярные направления имеют самостоятельное значение, то и обозначаются они разными словами. В первом случае говорят о регулировании (текущих процессов), обеспечивающем сохранение режима работы системы; во втором – о (ре)организации, перестройке структуры системы, о реформах, о смене одних процессов другими или, как минимум, о смене прежнего режима работы.

   Таким образом, кибернетически-энциклопедическая трактовка управления, от которой я отталкиваюсь, относится только к одному крайнему случаю – регулированию. Так же однобоко понимается при этом и программа работы: как ориентированная исключительно на поддержание существующего режима, в то время как в реальности она может равным образом быть и программой реформ, которые, в свою очередь, могут быть направлены на достижение совершенно разных целей. (Все это неслучайно, поскольку кибернетика развивалась в тесной связи с теорией автоматического регулирования, очень важной в технических приложениях, но для нас имеющей второстепенное значение.) Как свидетельствует опыт, наиболее важен и характерен как раз промежуточный, а точнее, может быть, обобщенный случай, когда мы вынуждены одновременно обеспечивать и определенный режим функционирования, и – одновременно! – перестройку системы. При этом во всех случаях главной заботой управленца в его деятельности оказывается постановка и достижение целей – в отличие от «естественного» управления, как его трактует кибернетика, в котором цели отсутствуют или (что то же самое) раз и навсегда фиксированы в виде функции «сохранения структуры» и «поддержания режима».  

    Кроме того, за кадром рассматриваемого определения остается вопрос о том, в какой форме материализуется (и имеет ли вообще материальное выражение) «функция» управления. Известный из кибернетики ответ состоит в том, что в системе выделяется две части («подсистемы»): управляющая и управляемая, между которыми существует прямая и обратная связи. Но легко показать, что такое представление является, во-первых, лишь одним из возможных, а, во-вторых, оно малопригодно для социальных систем. Действительно, рассмотрим простейший пример, допустим, заводоуправления: морфологически оно может находиться на территории завода, но функционально его деятельность, конечно, охватывает и объемлет все заводское производство и хозяйство в целом. Для понимания сути дела важно именно функциональное отношение, а где физически находится заводоуправление, на территории завода или совсем в другом месте –  не существенно. Таким образом, в интересующих нас приложениях вернее представлять не две рядоположенных подсистемы, а структуру «матрешки», где управляющая система объемлет и охватывает управляемую.

   Такая схематизация позволяет зафиксировать важнейшее (и касающееся, как мы видели, не только управления, но и политики) обстоятельство: управление оказывается очень специфическим типом занятий, а именно это особая деятельность над деятельностью. Например упоминавшееся заводоуправление ответственно за множество разнообразных деятельностных процессов, протекающих на заводе, где оно должно обеспечивать производство и воспроизводство, функционирование и развитие и т.п. Здесь становится очевидной так же тесная взаимосвязь управления с организацией: для того, чтобы заводом можно было управлять, все эти и другие разнообразные процессы должны быть тем или иным способом организованы и сорганизованы друг с другом. В противном случае система в целом будет неуправляемой. Реально организация выражается в выстраивании соответствующей организационной структуры и противостоит упоминавшемуся регулированию текущих в ней процессов. Так что по этому поводу можно сказать, что управление системой деятельности как раз и осуществляется на «растяжке» между организацией (структуры) и регулированием (процессов). Поддержание существующего режима обеспечивается, как уже говорилось, посредством регулирования, а его более или менее существенное изменение требует перестройки структуры.

 

  3. «Искусственное» и «естественное»

Для начала оставим в стороне соображения об искусственном (И) и естественном (Е), высказанные в приложении 1, и обратимся к господствующим пока представлениям на этот счет. Можно сказать, что  сложившееся в науке и в нашем обыденном сознании понимание И и Е настолько отвердело, что, кажется, нет никакой возможности хоть как-то поколебать его. Да и зачем: разве не все здесь ясно, и с этими понятиями связаны какие-то проблемы?

Если обратиться к классике науки, о том, что не все ясно, и проблемы, кажется, могут быть, писал А. фон Хайек, сам пользовавшийся еще вполне традиционным пониманием И и Е. А именно, он называл естественным «все, что вырастает спонтанно», в отличие от искусственного, которое «создается в соответствии с чьим-то сознательным замыслом».[23] Возражал он при этом против жесткой дихотомии И и Е, а проблему видел в очевидном существовании процессов и явлений «в зазоре» между ними. Наиболее характерный пример такого рода – культурная эволюция, в которой наследование осуществляется в процессе обучения в отличие от генетического механизма в биологии, но  которая, «будучи самостоятельным процессом, вместе с тем во многих важных отношениях похожа на генетическую или биологическую больше, чем на развитие событий, направляемое разумом…» (ук. соч., с. 246). Это заставляет Хайека признать, «что существуют эволюционные процессы двух различных типов, причем оба носят совершенно естественный характер» (там же).

В те годы, когда Хайек работал над своей книгой (она вышла в свет в 1988 г.), и в связи с тем же кругом вопросов в Московском методологическом кружке уже были введены и развивались гораздо более радикальные новации в трактовке И и Е. Интересно, что в ММК движение мысли в этом направлении начиналось ровно с того места, где двадцать лет спустя остановился Хайек – с обсуждения системы культуры. [24]

В приложении 1 я воспользовался для введения новых представлений об И и Е другой схемой, известной под названием схемы «шага развития», и это обстоятельство неслучайно: оно отражает динамику проработки темы. По отношению к традиционным представлениям на сей счет ММК продвинулся достаточно далеко, и я попробую здесь изложить свое понимание текущего состояния вопроса. С моей точки зрения, можно и нужно говорить о двух принципиально разных подходах к определению И и Е: один из них представлен выше на примере Хайека, другой вытекает из соображений, изложенных в связи со схемой шага развития. Рассмотрим чуть подробнее, как они могут развертываться. (Я апеллирую дальше к опыту личного участия в играх и семинарах Щедровицкого 1980-х гг.)

    Первый подход связан с прямой характеристикой интересующего нас объекта. Так или иначе, речь здесь идет о его «физическом» происхождении. «То, что порождает природа, есть естественное или «натуральное», а то, что порождает и создает деятельность (или то, что возникает в деятельности – в этом плане деятельность можно отождествить с социальным, человеческим), есть искусственное» (Щедровицкий, 2005, с. 419).

    Второй подход связан не с характеристикой объекта как такового, а с различными способами представления объекта. При этом на передний план выдвигается «тип знания об объекте и соответствующие ему механизмы познания и представления. С этой точки зрения, естественным является то, что изображается нами как естественное, а искусственным то, что изображается нами как искусственное» (ук. соч., с. 420к.о «физическом» происхождении: в недавно опубликованной статье: Щедровицкий Г.П. ). Собственно, сказанное и представлено стрелками И и Е в схеме шага развития. В итоге И и Е меняют способ своего существования: из характеристик самого объекта они превращаются в средства нашей работы с ним и в этом качестве могут относиться как к объекту, так и к нашим знаниям о нем. Это самый сложный и важный момент, обсудим его на примерах.

    Достаточно ли, скажем, естественнонаучного (Е) описания самолета, основанного на законах аэро- и термоди­намики, сопромата и т.д., чтобы построить самолет? Или как толковать нынешнюю экологическую ситуацию: как Е или как И? Вроде бы приходиться отвечать, что са­молет по такому описанию построить заведомо невозмож­но (для этого проект нужен), а, что касается экологической ситуации, то одноз­начного ответа здесь нет, все зависит от точки зрения: как результат нашей хозяйственной деятельности она И, а как про­дукт «естественной истории» человеческого рода — Е. Тут же возникают дальнейшие вопросы: а можно ли вообще трактовать историю человеческого рода как естественную? А самого человека как следует мыслить? Опять же как продукт эволюции он Е, а как продукт воспитания и образования — И? А каково по своей природе государство: оно И или Е?

В рамках традиционных представлений и рассмотренного выше первого подхода к понятиям И и Е «бирка» Е, в сущности, обозначают природное происхождение объекта, а потому мыслится как намертво к нему приклеенная. Точно так же бирка И клеится к объекту техническому, созданному человеком согласно его замыслам и проектам. Природное — естественно, техническое, антропогенное — искусственно.  Здесь все настолько ясно, что ни в какой энци­клопедии и слов-то таких — «И», «Е»— нет. Но в наших примерах получается, что бирки теперь надо мыслить отдельно от объектов и можно даже менять местами.

Все просто, пока мы имеем дело с «вещами»: карандаш сделан человеком, а стебель травы – порождение природы независимо от того, как мы будем их представлять и использовать. Чтобы не путать одно с другим, предлагается именовать рукотворные объекты техническими, а все прочие – природными (по происхождению). Это соответствует первому из двух возможных подходов. Имена И и Е я бы относил тогда к приложениям второго подхода: представлять мы можем все, что угодно, как И или как Е. Т.е., теперь место одной пары различений (Е, оно же природное vs И, оно же техническое) занимают две независимые, или ортогональные пары: природное vs техническое и естественное (Е) vs искусственное (И).

Оказывается далее, что второй подход имеет гораздо более широкое применение, чем первый: он применим с равным успехом, как к вещам, так и к объектам социогуманитарной сферы. Ну, скажем, самолет – несомненно, технический объект, но для пассажира он выступает как естественное средство передвижения, а для самолетостроителя как искусственная конструкция. И наоборот: курица – существо природное, но для ученого зоолога – она естественна, а для фермера – искусственна (как продукт производства). А вот про человека или государство трудно сказать, природные это объекты или технические, но помыслить, представить их как И и/или как Е вполне можно и нужно. Мы и представляем их так или иначе в зависимости от контекста обсуждения и системы деятельности, в рамках которой разворачивается наш дискурс.  

Вообще-то все это не так странно, как может показаться. Идея «искусственного» восходит к религиозным представ­лениям, к концепции творения. Вспомним Библию. Первоначаль­ный мир — хаос, в котором ничто не различено, нет и не может быть, в частности, ничего Е и И. (Если угодно, все — Е, но поскольку нет И, такая квалификация лишена смысла). Единственное, что выделяется в изнача­льном хаосе — идея Творца («В начале было Слово. И Слово было у Бога, и слово было Бог».). Затем Бог присту­пает к Творению. При этом он хочет сотворить мир и реали­зует это свое желание в действии. Первично, следовательно, творческое (искусственно-техническое) отношение, подход. С точки зрения науки, Богу следовало наблюдать хаос, изучать и исследовать его — и это было бы другое отношение, другой (естественнонаучный) подход, в рамках которого ничего не могло произойти: «ученый Бог», «Бог – исследователь» мира не создал бы.

Понятно, что апелляция к Библии мне нужна только, что­бы подчеркнуть значимость и глубокие культурно-истори­ческие корни обсуждаемой темы. В содержательном же плане, возвращаясь к объектам и прилагаемым к ним биркам-маркерам, важно различить и вербализовать характеристику подхода, отношения к объекту и характеристику самого объекта, на который это отношение переносится. Таким образом, говоря о И и Е, мы должны различить соответствующие подходы и характеристики объектов. И здесь я опять утверждаю нечто еретическое: первичны подходы, а характеристики или квалификации объектов — вторичны.

В рамках натуралистических представлений и первого из двух упоминавшихся подходов мы считаем, что объекты нам предзаданы и существуют в природе независимо от нас. При этом мы переносим естественнонаучную, познавательную или искусственно-техническую, преобразовательную характеристику своего подхода, своей деятельности на ее предметы и объявляем, что предмет — это и есть «объект» вместе с пришпиленной к нему биркой, маркером «И» или «Е». Получается то, что Маркс называл «превращенны­ми» (или превратными) формами. Мир заполняется знакомы­ми естественными и искусственными «объектами», сообразно этому устройству мира делятся науки: на естественные и технические. Дальше все понятно:  мотоцикл — И, бо­жья коровка — Е…

Но если использовать второй подход и принять новую трактов­ку И и Е, то дальше придется разбираться с «превращенными формами» и «объектами». Итак, приклеив маркер «И», например, к самолету, и «Е» к животному, мы произ­водим особую работу объективации и образования понятий и формируем соответствующие объекты и понятия о них. При этом мы не различаем объектов, которые (искус­ственно!) «поселяем» в реальности, и понятий, которые живут в культуре и функционируют в мышлении и мыследеятельности.

Итак, мы должны выяснить, к чему собственно, пришпиливается бирка «Е» или «И», к объекту же к понятию? С моей точки зрения, – к   понятию, с которого наука проецирует ее на объект и выдает за характеристику объекта и предмета в целом. Если нам теперь снова понадобит­ся «самолет» или «животное», мы достаем из своего ку­льтурного «амбара» эти понятия, а их характеристики норовим перенести на соответствующий объект и объявить самолет искусственным, а животное – естественным. Но если характер нашей деятельности изменился? Например, «самолет»: положил его туда авиаконструктор (для которого самолет — И), а достает теперь пассажир (для которого самолет — такое же Е-средство передвижения, как поезд или такси)? Предметы деятельности у них разные, соответственно разные и понятия: хотя относятся они к одному и тому же объекту, но «берут» его в разных срезах или проек­циях. И приходится пассажиру пришпилить к культурному понятию «самолет — И» вторую, собственную бирку — «Е». Получается: «самолет — Е/И». Точно так же «животное»: положил естествоиспытатель, а достает теперь дрессировщик или, извините, мясник. Получается «И/Е». (Заменить бирку «Е» на «И» или наоборот нельзя, ибо первая бирка уже зафикси­рована в культуре.)

В итоге «появляется возможность говорить:

а) о естественных объектах, представленных в виде естественных объектов,

б) о естественных объектах, представленных в виде искусственных объектов,

в) об искусственных объектах, представленных в виде естественных объектов и, наконец,

г) об искусственных объектах, представленных в виде искусственных объектов».

Обо всем этом Г. Щедровицкий пишет еще в 1971 г. (ук. соч., с. 421), ссылаясь на неопубликованные работы О.И. Генисаретского. 

Итак, способ представления объекта меняется (или не меняется) при смене объемлющей его системы деятельности. Если меняется сам тип этой деятельности, например, изучение объекта сменяется его преобразованием, перестройкой, то мы говорим соответственно об артификации (обискусствлении) объекта, представляемого как искусственно-естественный – И/Е. Наоборот, если сконструированный или перестроенный объект начинает жить собственной жизнью, в которую мы уже не вмешиваемся, а только наблюдаем за ним, то речь пойдет об оестествлении объекта, представляемого уже как Е/И. Если в отличие от этих случаев объемлющая система деятельности сменяется однотипной, то мы представляем наш объект как Е/Е или как И/И.       

Чтобы пояснить сказанное, можно привести пример из исто­рии науки и техники, когда происходит чередование этих двух процедур – оестествления(ОЕ) и артификации(АРТ). Лучше об этом могут рассказать специалисты науки, но я все же рискну. Речь идет об электротех­нике и –  затем – теории информации, и, если в начале картина несколько туманная, то к концу она делается вполне прозрачной, даже в грубой схеме. Итак: на основе каких-то первоначальных физических представлений естественнонаучного толка об элект­ричестве конструируются электрические цепи (APT), на базе которых начинается развитие электродинамики (ОЕ); на боковой ветви изо­бретается телеграфный аппарат и азбука Морзе (АРТ), порождающая впоследствии теорию информации (ОЕ). На основе достижений тех­нических наук строятся первые компьютеры и возникают языки программирования (APT), порождающие теории алгоритмических язы­ков, искусственного интеллекта (ОЕ) и т.д. Протянув такую дос­таточно длинную цепочку, мы можем теперь даже прогнозировать дальнейший ход событий.

Практическое значение такого анализа трудно переоценить: ведь описание явлений и способы работы с ними в разных случаях принципиально различны. Достаточно сравнить, например, макет и проект будущего изделия (Е/И и И/И соответственно). Но чтобы превратить идею в средство работы, нужно прежде всего построить исчисление И и Е, своего рода «математику». Первые шаги в этом направлении предпринял еще на организационно-деятельностных играх середины 1980-х гг. А. Е. Левинтов.

Разделим прежде всего согласно прежнему уговору наш подход к объекту (определяющий способ его предметного представления в предстоящей деятельности) и ту его харак­теристику, которая уже заложена в культуру и является составной частью соответствующего понятия, наличного знания об объекте. Записав возможные подходы в столбик. а характеристики — в строку, получим следующую таб­лицу исчисления символов.

Таблица открыта и может разворачиваться до бесконечности, но мы займемся ее интерпретацией: посмотрим, что стоит за некоторыми ее клетками. Первая клетка таблицы (Е/Е) фиксирует Е подход к Е объекту, в резуль­тате которого мы получаем, как указывалось, «естественно представленный естественный объект». За примерами ходить недалеко: их дает все классическое естествознание. Природа в ее распространенном ныне естественнонаучном толковании есть не что иное, как Е/Е объект. Принципиально другой случай демонстрируют технические науки, в рамках которых оестествляются искусственные объекты – это соседняя клетка таблицы (Е/И). Подчеркну, что оестествление И-объектов является необходимым условием их научного исследования: без этой операции нельзя было бы говорить о законах их жизни. (Такая экспансия (естественно)научных представлений характерна для науки и не изжита до нашего времени.) В клетке И/Е находятся искусственно представленные Е объекты, отвечающие уже искусственному (искусственно-техническому) под­ходу. В эту клетку можно было бы вписать историчес­кий лозунг: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача». В клетке И/И находятся искусственно представленные искусственные объекты, на­пример, продукты производства на промежуточной стадии технологического передела.

    Первые две строки таблицы посвящены базовым – И и Е – подходам, о которых уже достаточно сказано. Невероятно важна третья строка, фиксирующая более сложный искусственно-естественный (И/Е) подход, в котором работают современные управленцы и инженеры. Здесь искусственное, преобразовательное начало сорганизуется с естественной эволюцией объекта и специ­ально ее учитывает, задавая тем самым как бы двойное существование объекта — в контексте Е-эволюции и И-преобразования одновременно. И/Е подход не следует смешивать с И/Е представлением объектов (пересечение второй строки с первым столбцом), применительно к которому говорилось о «покорении природы»: И/Е подход, как видно из таблицы, порождает более сложные представления. Не менее важен Е/И подход (4-я строка), в рамках которого происходит оестествление искусственных объектов, начинающих при этом жить своей собственной жизнью. Этот подход пока недостаточно осознан и осмыслен, с чем связаны проблемы инновационной деятельности. Нам еще предстоит поговорить об этом специально, но секрет заключается, видимо, в том, как создавать условия для собственной жизни оестествляемого объекта.

В столбцах таблицы даны различные исходные представления объектов, совпадающие с охарактеризованными подходами. Один и тот же объект (любой столбик в таблице), имеющий ту или иную «природу» (т.е. пришпиленный к нему маркер И, Е, И/Е, Е/И) может быть включен в разные предметные структуры деятельности и сообразно этому и используемому при этом подходу по-разному представлен: в каждой строке таблицы по-своему. Согласно К. Марксу, предмет берется при этом не созерцательно, в форме объекта, но субъективно: как Е, как И и т.д.

Тема И и Е требует дальнейшей проработки. Я старался не углубляться в подробности и надеюсь, что сказанного достаточно для понимания идей политики развития.



[1] Рац М. Политика развития: первые шаги в России. М., 1995.

[2] Это интересное и скандальное место, поскольку усомневается нынешний статус социогуманитарных наук, которые могут интерпретироваться как приложения методологии. Или должны строиться как продолжение этих приложений.

[3] Robert Wright. Nonzero: The Logic of Human Destiny. New York: Pantheon Books, 2000. Одна из глав книги опубликована в русском переводе: Роберт Райт. Новый мировой порядок. «Отеч. записки», 2003, № 6.

[4] Пугачев В.П., Соловьев А.И.Введение в политологию. М., 2002.

[5] Это различение хотелось бы особо подчеркнуть за отсутствием в русском языке соответствующих эквивалентов. Без него, например, совершенно невозможно разобраться в противоречивых высказываниях о политике в тоталитарных государствах, где, разумеется, есть политическая линия, полагаемая к тому же «единственно верной», но нет и не может быть политической деятельности, борьбы. Явления такого рода характерны и для современной России. Например, по поводу изменения позиции Б. Грызлова в связи с избранием С. Миронова в Совет Федерации от Петербурга «Независимая газета» в редакционной статье 22.03.07.писала: «Стало очевидным, что никакой политики здесь нет. Вернее, нет политики, как ее понимают не у нас, а есть политика, как ее понимают у нас, то есть Политика с большой буквы. Это когда более опытные и ответственные товарищи могут поправить, подсказать, рекомендовать публичному лицу, как себя следует вести, исходя из Высших интересов страны».

[6] Цит. по книге: Капустин Б.Г. Моральный выбор в политике. М., 2004, с.8.

[7] Принципиально не впишутся так называемые «системные» определения, относящиеся не к политической деятельности, а к сфере политики. 

[8] Капустин Б.Г. Моральный выбор в политике. М., 2004, с. 15. Предлагаемая затем Б. Капустиным интерпретация «малой» политики как администрирования и управления (там же) несовместима с методологическими представлениями на этот счет.

[9] Согласно П.Г. Щедровицкому, сфера культурной политики «помимо традиционно понимаемых институтов образования и СМИ… сегодня включает массовые политические технологии, дизайн и художественное проектирование, юридическую (правовую) и финансовую инженерию, имидж-мейкинг и развитие общественных связей, рекламу и маркетинг, архитектурное проектирование и формирование среды обитания - от визуальной среды современного города до экологической среды жизнедеятельности в целом»  (Со-общение, 2006, №7).

[10] В этом отношении очень характерна статья М. Маргелова в «Независимой газет»: «Мир опасен, если интересы отделены от ценностей» (http://www.ng.ru/politics/2007-03-26/3_kartblansh.html). Автор пишет: «Беда в том, что сегодня интересы жестко вытесняют ценности. А без ценностей столкновение интересов оборачивается конфликтами. Лишенная ценностей многополярность обещает не концерт государств, а чреватый беспорядочной стрельбой хаос». Я бы заметил, что мир, в котором интересы и ценности  совпадают, может быть, не столь опасен, но удивителен и трудно представим. Реальная проблема как раз и состоит в том, как их сорганизовать. Но до того надо бы еще разобраться, в чем мы усматриваем их различие.

[11] Панарин А. С. Философия политики. М., 1996, с. 149. В рамках обсуждаемых Панариным дихотомий ценности в противоположность интересам относятся скорее к цивилизационному, чем к оргпницистскому началу и скорее к христианскому, чем неоязыческому.

[12] Гудхарт Юджин.  Культурные войны под сенью alma mater. Часть 1. Русский журнал, 14.11. 2006.

[13] Я не берусь вслед за Ю. А. Шрейдером утверждать существование общечеловеческих ценностей при том, что они принципиально не могут быть эксплицированы (см. его вводную статью в сб. Глобальные проблемы и общечеловеческие ценности. М., 1990).

[14] В случае с Генрихом IV речь, правда, шла не о жизни, а о власти над Францией (которую можно было получить, предав свою веру), но для короля это интересы вполне соизмеримые.

[15] Киссинджер Г. Дипломатия. М. 1997, с. 414. Кассезе А. Насилие, война и законность в международном сообществе/Современная политическая теория.  М., 2001, с. 364.

[16] Маркс К. Энгельс Ф. Соч., изд. 2., т.2., с. 89.

[17] Панарин А. «Философия политики». М., 1996, с. 125.

[18] Это само по себе очень непростое занятие, которое мы еще рассмотрим специально.

[19] Хочу только сразу заметить во избежание распространенных кривотолков, что открытость/закрытость  общества к будущему необходимо отличать от открытости/закрытости систем в термодинамическом смысле, которая применительно к нашей теме выливается в открытость границ, рынков и т.п. Общество, закрытое по отношению к будущему, всегда закрыто и в термодинамическом смысле, но для открытого (к будущему) общества – это вопрос выбора стратегии по ситуации. 

[20] Когда эта статья была уже написана, вышла в свет книга С. Кордонского Ресурсное государство: сборник статей (М.: REGNUM, 2007). Самой книги я еще не видел, но в рецензии на нее В. Широнина (http://russ.ru/book/vyshla_kniga_simona_kordonskogo_resursnoe_gosudarstvo) осуществляется интересный поворот мысли, напрямую связанный с «политикой имманентностей». Отправляясь от трактовки Кордонским государства российского как государства ресурсного, т.е. живущего за счет «природных ресурсов» (и в силу этого репрессивного – Кордонский, похоже, подтверждает мысль Рыклина), Широнин спрашивает: «…как у нас возникают ресурсы? Как так получается, что, несмотря на нашу неспособность превращать "вещь" в "ресурс", у нас все же имеется какая-никакая экономика? Ответ здесь, на мой взгляд, в целом банальный: способы (технологии) использования вещей в качестве ресурсов мы заимствуем у "них" (у капиталистов, Запада и т.п.). Тем не менее, не является банальностью готовность признать такое положение вещей». Иными словами, готовность признать, что ресурсные государства оказываются интеллектуальными (а, в конечном счете и экономическими) паразитами Запада.

    «Ресурс – пишет Широнин, следуя идеям Кордонского, – это вещь, которая может быть использована как ресурс. Это ее свойство проявляется в особой ситуации, которая создается искусственно». Проще говоря, ресурсами становится  материал (независимо от его природы), для которого разрабатываются способы и технологии (у)потребления в деятельности. Соответствующая концепция ресурсов разрабатывалась нами десять лет назад (Рац М.В., Ойзерман М.Т. Слепцов Б.Г. Ресурсы и ресурсная политика. Вопросы методологии 1996, № 1-2; 1997,№ 1-2), и она входит как важный элемент в политику развития. Собственно, в рамках ресурсного подхода политика развития и мыслится как политика, позволяющая России сменить указанную выше незавидную позицию.

[21] Видимо, неслучайно имя бога – «"Иегова"… образовано от ивритского корня, означающего буквально "сущее", "настоящее, продолжающееся" время = "ховве" по контрасту с другими формами времени – "авар" и "атид"» (Д. Иоффе.

http://russ.ru/culture/krug_chteniya/yazyk_religiya_i_sposobnost_intellektual_noj_refleksii).

[22] На это легко возразить: то, что я называю управлением, теперь и по-русски чаще обсуждается как менеджмент. Отчасти это так, и я учитываю соответствующую литературу, однако о менеджменте все же говорят применительно к управлению бизнесом в отличие, например, от государственного управления. Поэтому концепция менеджмента, как таковая, нам тоже не подойдет. Мне важен общий случай, но не спор о словах и даже не построение системы терминов: меня интересуют, повторяю, понятия, словесное выражение которых я готов признать условным. Как гласит народная мудрость, хоть горшком назови, только в печку не ставь. 

 [23] Хайек А. Пагубная самонадеянность. М. 1992, с. 243.

[24] Лефевр В.А.,   Щедровицкий Г.П.,   Юдин Э.Г.    «Естественное»   и   «искусственное»   в семиотических  системах // Семиотика и восточные языки. М., 1967. Перепечатано в книге: Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М., 1995, с. 50-56. Дальнейшее движение мысли в этом направлении зафиксировано в недавно опубликованной статье: Щедровицкий Г.П. «Естественное» и «искусственное» в развитии и функционировании знаковых систем (1971) //Щедровицкий Г.П. Знак и деятельность. Т. 1, М., 2005, с. 419.

 

 

 

Комментариев (1)

Вирченко С.П. (11 декабря 2007)

К понятию политики.
Возможно, нелишним окажется представление политики как особой, сложно организованной семиотической системы (типа театра), которая функционально является инструментом для позиции управляющего (в широком смысле), с одной стороны, позволяющем репрезентировать для него (управляющего) ситуацию конкуренции тех или иных социальных групп, движимых некими собственными целями, ценностями, проектами, программами, подвергнуть эту ситуацию анализу, а с другой стороны, реализовывать в социальном пространстве те управленческие проекты и программы, которые позволят разрешить эту ситуацию, избежав социальных конфликтов и других разрушительных последствий.

Добавить комментарий: