Вход
e-mail:
Пароль:
 
  Забыли пароль?
 Методология в России Вход Регистрация Архив сайта

Цитата месяца

«Однажды я заметил Райху, что у меня есть определение счастья. Он поднял брови, посмотрел на меня насмешливо и спросил, как я это понимаю. Я ответил: «Счастье есть осознание роста». Его брови опустились, и он прокомментировал: «Неплохо».

                                                                                       А.Лоуэн «От Райха к биоэнергетике»

 

Колонка редакции

Содержание журнала

Communicarium / Истории, позиции, люди / Воспоминания

Версия для печати

Тыщенко В.П.

Кто этот человек? (воспоминания В.П.Тыщенко о Г.П.Щедровицком)

В.П.Тыщенко, философ, профессор Новосибирского государственного педагогического университета

Этот текст готовился Владимиром Петровичем Тыщенко в 2002 году для «Кентавра». Но не был тогда опубликован.

Текст состоит из двух частей: записи разговора В.П.Тыщенко с Э.Н.Горюхиной – воспоминаний об одном уз уроков в школе, на который приходил Г.П.Щедровицкий, и последующих комментариев В.П.Тыщенко (комментарии выделены курсивным шрифтом). К данной публикации текст подготовлен А.А.Третьяковым.

 

В.П.Т.15.09.02 9:27.

Ниже следует разговор по телефону. Эльвира Николаевна Горюхина (далее Э.Н.Г.) попросила меня собрать записи обсуждений грузинского кино в семидесятых годах в ее киноклубе «Диалоги». Я встречно попросил ее помочь мне выполнить просьбу редактора «Кентавра» – собрать записи моих диалогов со Щедровицким (который меня заинтриговал еще со времени первых сообщений в философском журнале о разработке им некоей содержательно-генетической логики в пику диалектической логике Ильенкова и математической – Зиновьева). Речь шла об одном уроке в элитной школе № 10 в физматклассе, на котором обсуждался «Дом на набережной» Трифонова и на который приходил Щедровицкий.

Я (далее В.П.Т.)  попросил: «Эльвира Николаевна,  напишите в «Кентавр» о Щедровицком. Мне единственный урок по «Дому на Набережной» Трифонова в школе № 10 больше дал для понимания Г.П., чем вся наша работа по хоздоговору В.В.Давыдова и Г.П.Щедровицкого с группой В.Жегалина по поводу разработки в школе № 10 и НИИ комплектного электропривода – АСУД, автоматической системы учебной деятельности. И даже больше, чем в последующем участие в организационно-деятельностной игре, ОДИ в Набережных Челнах по поводу экологии региона».

Контекст моего тогдашнего восприятия того памятного урока. Чтобы понять, насколько он был для меня неожиданен и насколько неожиданным оказался для меня на этом уроке Георгий Петрович.

Пользуясь возможностью длительного общения с опальным академиком Давыдовым и опальным философом Щедровицким, я допытывался у Василия Давыдова,  как редактора третьего тома собрания сочинений Выготского, как они, ученики Выготского, могли так опозориться: не включив в шеститомник «Психологию искусства», которую сам Выготский оценивал как начало перестройки всей психологии методом восхождения от абстрактного к конкретному? Давыдов сказал: «Просто из учеников Выготского никто искусством всерьез не занимался. Это было вне нашей компетенции». Я сунулся с тем же вопросом к Г.П., он отмахнулся: «Чего Вы хотите от учеников? Со времен Христа они и есть главные предатели. К вашему сведению, даже это издание, в котором большинства его работ нет, а те, что есть, бессмысленно перемешаны и прокомментированы так, что читателя дезориентируют. Они больше были озабочены тем, чтобы согласовать свои работы с текстами Выготского, чем тем, чтобы помочь понять наследие учителя в целом, в том числе в той его части, для которой не нашлось наследников. Я тоже к разговору о «Психологии искусства» не испытываю ни потребности, ни способности. Мой Петя что-то там искал. Читайте учителя, а не учеников».    Поэтому я шел на Трифонова и Горюхину, а не на Щедровицкого.

 

В.П.Т. А чего ожидали Вы, пригласив Щедровицкого на урок и никак не подготовив к его появлению своих учеников?

Э.Н.Г.: Я приглашала его на урок с гордостью: слыла опальной и бесстрашной диссиденткой, гуманитарной укротительницей «физиков», снобистски настроенных по отношению к «лирикам», которая могла себе позволить даже в канун экзаменов  обсуждать полузапрещенный роман. А Щедровицкий в философию пришел как раз из физики.

В.П.Т.: Какой это был год, я не помню: 1978?

Э.Н.Г.: Пожалуй, 1979. И ребята гордились собой и мной: они состояли с Трифоновым в переписке, посылали ему кассеты с обсуждениями. Он их узнавал уже по голосам. Они вообще уже были избалованы: к ним приходили Будкер, Аганбегян, известные ученые, писатели, артисты, кинорежиссеры. Но всегда присутствовала тут некая игра взрослых и маститых в поддавки с талантливыми детками элитного класса элитной школы. Ну, как же: Во времена разгона подписантов, изгнания диссидентов, когда нашего прогрессивного директора школы и вышестоящих (не в нравственном смысле)  засыпают доносами на «эту неуправляемую Горюхину»…

В.П.Т.: … которая,  как Высоцкий, неожиданно пропадает на рабочем месте и всплывает то в Чечне, то на Кубе, из которой привезет крокодиловый портфель от самого Кастро.

Э.Н.Г.: Да-да. «Ах, какие раскованные дети!». Чего греха таить – хотелось пополнить коллекцию лестных комплиментов еще и комплиментами Щедровицкого. А за детей я была спокойна, им палец в рот не клади. Они отвыкли робеть перед кем-либо. Они максималисты, для них взрослые, и номенклатурные родители, и их  учителя-новаторы  – конформисты. В них шевелится бунтарский дух 1968 года.

В.П.Т.: Как говорил Швейк – аналогичный случай. Я помню живые глаза детей и глаза заезжих режиссеров. Не как в анекдоте. У обитателя психушки спрашивают: «Как вам тут?» – «А знаете – неплохо. Если бы не оловянные глаза врачей, которые думают, что все понимают, хотя ничего не понимают». Вот оловянных глаз в клубе не было.

Э.Н.Г.: После урока мои физматчики потом спрашивали: КТО ЭТОТ ЧЕЛОВЕК? Его вспоминают по сей день. Моя судьба после того урока, ибо это был урок и для учеников и для учительницы,   изменилась и изменяется. Более, чем от чего-либо или от кого-либо другого. Я тогда стала задавать себе вопросы, из которых основные и главные остаются по сей день открытыми. Он меня, профессионального психолога и признанного новатора,  лишил психологической защиты от сомнений. Приходится искать ответ как на духу, как ищут верующие истинно – перед Богом. Они говорили: Пришел незнакомый человек в джинсах с улицы. Сел на заднюю парту. Внимательно слушал. Затем начал спокойным тоном говорить вещи оскорбительные не для режима застоя, а для нас,  нашей  учительницы,  нашего  (мы переписываемся с ним) писателя, настроенных к режиму весьма критически. Случился коперниканский переворот: критикам пришлось стать самокритиками. Горюхина и Трифонов для нас самих  не идолы, они для нас недостаточно радикальны.

Но этот человек с улицы что-то уж слишком много себе позволяет. Его не устраивает ни режим, ни Горюхина с Трифоновым, ни наша оппозиционность им. Ни Сахаров, ни Солженицын. Физик-шизик, у которого от методологии поехала крыша? Наполеон, сбежавший из психушки? По какому праву? Что у него самого за плечами? Что он сделал лучше сделанного критикуемыми им?

Но почему-то не хотелось отбрасывать его критику, почему-то мы ему критику критиков прощали. Мы не были готовы всерьез возражать или всерьез соглашаться, предчувствуя, что этим придется теперь заниматься всю оставшуюся жизнь.

После того урока пути его участников разошлись. Сережа Павленко  мне сказал: десятая школа спасла нас от диссидентства.

Но спаслись не все. Грубо их можно разделить на тех, кто было повернут к искусству, кто  к практической жизни. Те, кто хорошо просекал Достоевского и потому не принимал Толстого, те, кто принимал Толстого и отвергал Достоевского, те, для кого кумирами оказались другие писатели - нередко в жизни себя не находили и ломались. Но и те, кто себя находил в торговле,  тоже нередко ломались. Богатыри на распутье, после кризиса середины жизни.

Г.П., услышав от меня  слова Павленко,  сказал: разве конформизм спасение?

Я ему рассказала о нашем гениальном математике, Мите Высоцком, который считал ненужным тратить время на писания писателей, которые сами запутались в жизни своей и окружающих. Но он же бился над одной фразой из «Матери» Горького: «Павлу Власову стали приносить книги. Он искал такие, которые помогли бы ему изменить жизнь свою и всей рабочей слободы.» – Митя допытывался: «Это какие книги? Где их искать?»

Г.П. сказал: «Он потому правильно ставит такие вопросы, что не принял вашего обучения. Вы, педагоги-новаторы,  даете дозированную правду и дозированную свободу. А часть правды и свободы это уже и не правда и не свобода. Несвободны ни номенклатура,  ни диссиденты, ни конформисты».

Это был поворотный момент. Я поняла, что есть над моим уровнем следующие уровни. Предстоит переоценка ценностей.

Г.П. относился ко мне щадяще. После того урока он  у меня сидел до утра, и мы проговорили о детях. Он перевернул всю мою педагогическую судьбу. Я много ошибалась. Я и сейчас на многие вопросы не имею ответа. Кого я спасала, а кого я губила, в школе и в Чечне? Да,  я была честной в поисках,  но ошибки врачей и учителей влияют не только на их собственные, но и на чужие судьбы.

Я после того урока стала лучше понимать ситуацию: ну, да -  меня обложили, я тоже несвободна, ученики  бунтуют, я бунтую. Но все-таки в пределах возможного, значит -   применительно к подлости, к возможностям той ниши, которая еще сохранилась в физматшколе и физматклассах в двух наших деревнях -  в «Лаврентьевке» (Академгородка) и в «Горячевке» (Новосибирске). Я тогда сказала Г.П.: «Прав Ленин: жить в обществе и быть свободным от общества нельзя.» Г.П.: «Это неверно. Я свободен. И не через уход от общества.»

Э.Н.Г: Я изумилась: «Вы свободны?! Вас откуда только не выгоняли, сколько мест работы позади: школа, физика, философия, спорт, строители, атомщики...»

В.П.Т.: можно я, как медиум, дам через себя слово Г.П. мне о том же: «Я свободен. В культуре. А через нее и в нашем застое. Методология может все, и никакая номенклатура, диссиденты и конформисты мне помешать не могут. Напротив: ни те, ни другие, ни третьи не знают, что делать с атомным реактором, выработавшим свой срок. С отчаяния, не веря в меня, но хватаясь за соломинку, они приглашают опальных методологов, платят им деньги, соглашаются уехать от текучки за город на три недели, отключив телефоны. И оказывается, что есть решения, которых они порознь не видели, но увидели благодаря тому, что мы, профаны в атомной энергетике,  организовали их коллективную мыследеятельность. Методолог свободен именно потому, что он умеет то, чего они не умеют. Даже перед лицом «двух дорог к одному обрыву». В пограничной ситуации методолог им нужнее психоаналитика и экзистенциалиста. Конечно, выйдя из игры (ОДИ) в жизнь, сняв методологические очки, вне воздействия тех медиаторов, которые подобно наркотикам (но без их разрушающего воздействия и последующей ломки) утраивают или удесятеряют в ОДИ их работоспособность – многие теряют «силу высоты». Но не окончательно. В подсознании уже неистребимо ощущение свободы в результате восхождения к свободе = методологической культуре коллективной мыследеятельности. Оказывается, потребность думать мощнее потребности наркомана в очередной, все возрастающей и все более разрушительной дозе. Но это потребность в исцелении человека, раздробленного раздробленным миром».

 

В.П.Т.14.03.03 12:35. Читаю написанное несколько месяцев назад и вижу, что это запись сказанного в семидесятых годах, сделанная по памяти в следующем веке: «сила высоты» – это из песни Снежиной в исполнении Пугачевой. Мысль Г.П., но слова не его.

 

В.П.Т.: Уже от себя лично. Есть у НЛП-иста Гарри Алдера книжка «Практическое руководство по продлению жизни». Мы обычно рабы времени, текучки. Книга помогает рабу времени стать хозяином времени. Г.П. был хозяин своего времени. И дети сразу почувствовали, что он имел право так относиться к номенклатуре, диссидентам и конформистам.

Э.Н.Г.: Вот я и задумалась: почему мои детки, которые именитым взрослым никогда не прощали фальши при их игре в поддавки, простили ему оскорбления?

В.П.Т.: Между тем, гораздо более оскорбительным было его поведение в НГУ. Он называл бандерлогами элитную публику на курсе лекций в амфитеатре НГУ, доказывая, что архитекторы не знают, что такое архитектура, а физики - что такое наука. И я задавал себе тот же вопрос: почему не уходили? Почему позволяли? Почему наша преподавательница удивлялась: «Пришла после восьми часов занятий с насморком и головной болью. Ушла здоровой». Лечебный сеанс мазохизма, привычный для толстовцев: я скверный, я гадкий, но я перехожу на рисовые котлетки? Интеллигенция, образованная и беспочвенная («Вехи»), охотно соглашается с тем, что ее нет и ее нужно создавать заново? Если аудитории говорят, что она облажалась, но облажались и все ее кумиры от Сахарова до Солженицына, то, как ни странно, каждый сидящий чувствует, что лично он ни за что не  несет ответственности и ничего изменить не в состоянии? В том-то и дело, что смысл курса, как в Пединституте, так и в Университете был один: именно ты лично и несешь ответственность, именно ты и должен перейти от действий к поступкам.

Правда, в отличие от курсов лекций на ОДИ участники не выдерживали и уходили десятками и сотнями. Я даже предлагал ему устроить группу психологической помощи тем, кто на ОДИ ломался. – Он отвечал: «Самоопределяйтесь, предлагайте такую группу, может, кто войдет. Однако нельзя излечить от диссидентства и конформизма тех, кто ими и спасается. Может они иначе жить не хотят или уже не могут? Уважай свободу их совести».

 

В.П.Т.14.03.03 12:53 - Наш историк, увлекшийся «школой диалога культур» Библера, после очередного годичного семинара в Москве сказал: я не видел больших монологистов, чем эти диалогисты. История учит тому, что в партиях, добивающихся свободы для народа, нет свободы для членов партии. Поначалу я думал, что Г.П. – подобно Ивану Павлову, Фрейду – никому не прощал ереси. Сейчас я начинаю понимать, что его программа свободы логичнее, чем я думал: ты должен выбирать – либо играешь по моим правилам в ММК и ОДИ, либо ты предлагаешь желающим игру по своим правилам. В ОДИ это означало «сделать игровой ход»: на пленарном заседании тебе удается убедить игроков изменить правила, замысел игры.

Потом уже я понял, что ведь и из ММК уходили поколения за поколениями. Я сначала думал, что это должно его угнетать. Сейчас я думаю, что он спокойно отпускал их в свободное плавание.

 

В отличие от Института и Университета в Школе он бандерлогами учительницу и ее учеников не обзывал. Мне  показалось, что он хулиганствовал меньше обычного. Так чем он оскорбил-то вас на том довольно-таки мирном уроке?

Э.Н.Г.: Ну как же. Он их огорошил указанием на факт, который они вроде бы и должны были знать, но не оценили: «Трифонов сам из Дома на Набережной. Он сам мечется между диссидентством и конформизмом. Выхода он и не указывает, и не видит. Он не свободен и не освобождает. Хорошо, что хоть не делает вид, что видит выход». А я, Горюхина, что я делаю -  освобождаю молодых бунтовщиков или мешаю им освободиться? Пойти дальше нас. Иным путем. Стать свободными несмотря на застой, как Г.П.Щ.? Я и сейчас ищу, но не нашла успокаивающий ответ на этот вопрос.

В.П.Т.:  «Успокаивающий» не то слово. Ответ активизирующий. Такой, который обычно считаешь невозможным. Г.П. наталкивает на то, что, тем не менее, такой ответ хотя и маловероятен, но невозможен. Если ты не трус, ты не должен закрывать на него глаза.

Э.Н.Г: После урока мне уже не хотелось услышать от него еще один привычный о комплимент. Он разбередил мою совесть. Он ведь опасный человек, хотя меня он щадил.

В.П.Т: Для меня главный урок ОДИ таков: «твоя игра на игре удалась, если ты почувствовал свою автодисквалификацию именно в том, что  считал своею силой, на чем зиждилось твое самоуважение». Знаете: высшее проявление оптимизма – фраза «Какой же я был дурак».

 

В.П.Т.14.03.03 13:23 - Вероятно, поэтому диалог с ним после его смерти не прекращается. Г.П. и философия имеют общий знаменатель: самое жизнеспособное в философии не ответы, а вопросы, вопросы, которые вновь и вновь возникают перед нами вот уже третью тысячу лет, вопросы, которые нельзя не решать, если ты хочешь перевести постоянные жизненные разрушительные дистрессы в созидательные евстрессы, но которые нельзя окончательно разрешить.

Я знал, что в этом суть мировой философии (которая непередаваема текстами, которую нельзя поэтому «изучать») в отличие от школьной (ее можно изучать по текстам), но я считал, что с этой сутью сталкивать моих слушателей в большинстве случаев безжалостно и безрезультатно. Сократами они не станут, а если и попытаются – Ксантиппы не позволят. То есть результатом встречи может быть либо суицид, либо присоединение к судьям Сократа (как Платон в старости по версии Поппера).

 

Г.П. показал мне, что это не так. Это напоминает принцип Макаренко: уважать = требовать, требовать = уважать. Г.П. требовал почти невозможного: быть свободным. В брежневском СССР, но не только. Быть свободным на Западе не легче, чем быть свободным у нас. Быть свободным при Горбачеве не легче, чем при Андропове.

Э.Н.Г.: Вернемся к вопросу – Кто этот человек?  Вот вам первый ответ: он был для всех без исключения опасен. Он человека прилюдно снимал с котурнов. Любого. Хоть Сахарова, хоть Солженицына, хоть Маркса. Человека  лишали привычных успокоительных «спасительных» масок и ролей, с помощью которых он привык решать вечный вопрос российских подворотен и кухонь: «Ты меня уважаешь?» С него снимали каркас психологических защит. Он представал перед собою и знакомыми голеньким, как в бане.

 

В.П.Т: 14.03.03 13:34. Участники ОДИ оказывались в бане после «кризиса второго дня игры». К тому времени все «домашние заготовки» обнаруживали свою непригодность. Проблема оказывалась такой, для которой никто не профессионал. Искать алгоритм решения и нужные данные негде и не у кого. Голенькие, с нуля, здесь и сейчас мы должны предложить решение проблемы, не имеющее прецедента. Что делать с выработавшим срок атомным реактором, если в мире никто не знает ответа на этот вопрос? Как спасти экологию региона Нижнего Прикамья от КамАЗ, КамТЗ, КамГЭС, от Набережных Челнов и кольца пионерлагерей вокруг них (сидя в течение недель в одном из них), если нигде в мире подобного опыта еще нет?

Поэтому посмертный диалог с Г.П. прерывист. Как прерывисты походы в баню. Там мы голенькие ищем Ответы на Вызовы изнутри и извне по гамбургскому счету. – Конец вставки.

Все вокруг и в себе представало перед подобной проблемой таким, каким оно являлось. Это опасно. Особенно, если человек ввести тебя в это состояние может, а вывести нет времени или способности. Пограничная ситуация. Потенциальный суицид.

А он что? Ему что дети перед ним, что академики, что секретарь обкома, что директор завода. Не то, чтобы он не считался с чувствами людей – он считал, что всем нужно только одно: правда и свобода, а не сюсю.

И почему-то этот неизвестный человек в джинсах, не имеющий званий и никого не цитирующий,  с улицы, производил такое впечатление, что он имеет право ставить так вопрос. Почему? Да потому, что  от себя он требует больше, чем от нас, что он на самом деле свободен, а не бравирует свободомыслием. Его слова выражают его мысли, его мысли есть его ответственные поступки, этот изобретатель орг-деятельностных игр не играет, он смертельно серьезен. 

 

В.П.Т.: Он сжигал себя. Говорят, что у Стругацких их супергерой списан с Г.П. Помните: этот суперэнергичный человек, приходя в гости, говорил: «можно я прилягу». Расслабленность, как у кошки перед прыжком.

Э.Н.Г.: Ну, мы-то знали его. А как это почувствовали мои детки в течение одного урока? Загадка.

Впрочем, он купил их и профессионально. Оказывается, он умеет читать художественные тексты, где, казалось бы, мне и моим ребяткам карты в руки. Причем он увидел в ТЕКСТЕ Трифонова то, что он о Трифонове почти не знал, а я  знала про трифоновский опыт внутригрупповых и межгрупповых разборок от самого Трифонова. Оказывается, у этого философа из физиков мощное чувство слова. Может быть потому, что Щедровицкий и его Слово – одно. Вот то самое, про которое сказано: Вначале было Слово и слово было Бог. Герасимов снимал кино для народа, но он, пользуясь выражением Горького, подобно Шаляпину вышел из народа еще и в смысле ушел.

Какое это слово? Либо уродец: «мыследеятельность»? Немножко менее громоздко, обветшавшее  – «методология». Симпатичнее всего – «культура это свобода, свобода  это культура».

 

В.П.Т.: 14.03.03 13:57 - Каждое слово порознь тоже давно обветшало. А вот знак равенства между ними заставляет задуматься, ибо контркультура 1968 года есть как раз противопоставление свободы (рай немедленно) и культуры. Для Г.П. контркультура диссидентов тоже несвобода. Как и культура конформистов.

Он столичная штучка. Но белая ворона. Русская свобода зарождалась в слободе. Этакой слободой были кому «Зеленая лампа», кому «Могучая кучка», кому «Передвижники», кому ММК (Московский методологический кружок)  и ОДИ. Однако, из Запорожской сечи, казачьих станиц, слобод вербовались Пугачевы и Разины, неспособные на нечто большее, чем бунт, бессмысленный и беспощадный. Для культуры как свободы бунт – не выход. Бунтующим рабам не стать хозяевами времени своей жизни  у себя на родине. Даже если крестьянскому сыну удается в результате победоносной крестьянской войны, как Чжу Юань Чжану, стать основателем новой династии.

Э.Н.Г.: Трифонов любил задавать  ученикам такую тему: «Что значит удавшаяся жизнь?» Он не нашел ответа на этот вопрос. Но он и я, мы его честно искали. Митя Высоцкий сказал: «Дом – стабильность, река у набережной – текучесть. Как Быть на пересечении этих двух состояний, скованных одной цепью?».

 Г.П.Щ.: Молодец, он потому и ставит такие вопросы, что не дал вас своими гуманитарными полуправдами и полусвободами с кукишем в кармане сбить себя с толку. Математика его спасла, а не литература. Математика учит бесстрашию мысли. А литераторов самих спасать надо. Но не кому-то, а им самим. Или им уж нужно хотя бы не врать. Ложь не через меня, как говорил Солженицын.

В.П.Т.: А в чем вы видите ту мысль Щедровицкого на том уроке, которую они не забыли и в «перестройку», и в «реформы», и по сей день? Я, например, более всего был поражен его оценкой перестройки в момент, когда она только-только начинала трещать: «Положение хуже, чем в 1941 под Москвой». Грешным делом подумал: привык на публике перегибать палку и тет-а-тет по инерции проводит в том же ключе. Он Кассандра вроде Зиновьева. Но Зиновьев еще в армии отказался от борьбы за лучший кусок хлеба. Г.П., напротив, лезет в борьбу. Если ее нет – он ее провоцирует. Странным образом Г.П. в стране бандерлогов, лишенной людей способных мыследействовать, в ситуации хуже ситуации 1941 года развивал немыслимую активность, пропустив сначала сотни людей через ММК, а потом тысячи через ОДИ.

Э.Н.Г.: Может быть, помогут мои тюремные впечатления. Балюк пригласила меня в колонию строго режима читать убийцам русскую литературу. Стою я, модно одетая баба, перед сексуально голодными мужиками и думаю: «Куда я, дура, полезла. Зачем им «Евгений Онегин»? Может, по Писареву: «Е.О.» - поэма о том, что в годы сразу после Отечественной войны 1812 года и восстания декабристов в 1825 году молодежь страдала от того, чтобы была всем пресыщена и что они влюблялись друг в друга неодновременно? Ничтожный поэт о ничтожных героях?»

Я решила: в их жизни они разбираются лучше меня. Я буду разговаривать о том, чем живу я. И стала я им рисовать, вдохновленная Выготским, композиционную схему романа в стихах. Когда отважилась оглянуться, увидела, что слушают. Ничего не поняла, но раз вниманием овладела – продолжала.

А после ко мне подошел один убийца и говорит: рассказали бы мне об этом раньше, может быть, я иначе бы прожил.

Оказалось, что им и нужно было через схемы композиции Евгения Онегина по Выготскому показать, что есть свобода, и что есть ее пространство – культура.

Вот это и есть ответ на вопрос: Кто этот человек? Свободный человек культуры. Легко ли это? После той ночи я провожала его. Ему, как потом Мамардашвили, в аэропорту  стало плохо с сердцем. (Мамардашвили, говорят, его соотечественник не простил слова: «если мой народ пойдет с Гамсахурдиа, я пойду против своего народа»). Я заметалась в поиске скорой: «Как полетите?!». Я же знала, что он боится высоты.

Г.П.Щ.: Я не могу не воспринимать десять тысяч километров под моей жопой. Но, Эльвира, ты так и не поняла, что я полечу на методологии, а методология может все. Мне не нужна скорая помощь.

В.П.Т.: Да, он был безжалостен и к себе, и к Ильенкову, и к Зиновьеву, к Мамардашвили и Ладенко, но имел на это право. Это безжалостность хирурга, который отрезает пораженную гангреной конечность не по частям, а сразу. Я бы уточнил: он был безжалостен к болезням, но не к больным. Как тому и учил учитель Чехова Боткин. Хотя его диагнозы бывали  ошибочными. И вообще он требовал от людей  быть как он. Ибо для него не существовало ни зависимости работоспособности от циклов Чижевского, ни зависимости их от темперамента.  Себя он считал от них независимым, свободным. Он не понимал, что это невозможно для других. Впрочем, как выяснилось, и для него самого при всей его феноменальной выносливости стайера. Его инкубатор (ММК – ОДИ) мне в минуты раздражения, обиды за тех, кто пачками отваливал в сторону с расшатанными нервами,  напоминал машинку для автоматической стрижки из анекдота: «А как быть с разницей в черепах и лицах? – Она имеет место только до стрижки».

Тут было некое противоречие его тезису: надо быть собой, если хочешь быть свободным. Тезис должен поощрять необходимое разнообразие. Между тем, когда он привез свою команду году, примерно, в 1969 в Новосибирск, в Дом ученых, по приглашению семинара Миши Розова – вся его команда поражала сходством с шефом: все такие же поджарые, нетерпеливые, начинающие «обсуждать доклад» после объявления его темы и формулировки проблемы так активно, что делать доклад уже было некогда.

 

В.П.Т.:14.03.03 14:09. «Обсуждение» напоминало обсуждение стаей волков обложенной со всех сторон лошади. Но ведь и в этой ситуации бывает невероятный выход: стая волков обложила бабу со всех сторон. Бухнулась она в ноги вожаку – Пожалей внуков! - и замерла в неподвижности. Тот помочился на нее. Стая последовала примеру вожака и ушла, оставив ее в живых). Интересное наблюдение: сейчас я смотрю на Генисаретского, на Розина – исчезло сходство их фигур с фигурой стайера Г.П.

 

Впрочем, эта его ошибка погашалась его принципом: самоопределяться ты должен сам и нести за выбор полную личную ответственность. Его покинуло, вероятно, четыре поколения участников ММК и ОДИ. Например, Ладенко. Но потом один из них сказал мудрую вещь: «Он отпускал нас в свободное плавание, как только мы улавливали главное: в любой ситуации можно быть собой, быть свободным.» Ему же надо было решать свои проблемы, держать площадку, отсекая проблемы, которые требуют другого времени, другого места, другой формы мыследеятельности. Ты не согласен с тем, как это диктаторски делаю я? Ты свободен строить свою игру. Я свободен строить свою.

Что он свободен, ребятки просекали непонятным мне образом,  сразу. Потому и простили оскорбления и приняли. Но теперь их заинтриговал вопрос: «Откуда такие берутся? Где они существуют?»

Он отвечал снова и снова, очень четко: «Они возникают в культуре и существуют только в культуре».

- А мы что, некультурные?

Г.П.Щ.: О чем я все время толкую: Разумеется. И не станете, пока этого не признаете. Культура есть только там, где человек свободен, человек свободен только в культуре. А вы пока несвободны. Как и ваша учительница, которую я глубоко уважаю. Это же атомная электростанция, а не учительница. А с реакторами надо обращаться осторожно: от реактора до бомбы один неосторожный шаг.

 

В.П.Т.:14.03.03 14:19. Там еще был такой не то текст, не то подтекст, уже плохо помню: Свобода ядерного реактора – это не Чернобыль, это мирный атом.

 

Э.Н.Г.: Вот эту его мысль они по-разному переводят на свой язык и вспоминают всю жизнь Вызов Щедровицкого - это вызов человека свободного. Оказывается такой человек и есть наша совесть. Если угодно – бог внутри нас, но это не его терминология. Это не идол. Ибо он хотя и считает, что методология может все, но он учится на собственных ошибках. О Творце этого не скажешь, хотя он явно ошибся, и теодицеи чем изощреннее, тем менее убедительны. Вот с таким всемогущим, хотя и ошибающимся богом-методологом, после встречи с ним на единственном уроке человек не может не вести медитацию и молитву одновременно всю оставшуюся жизнь даже после смерти Методолога. Причем ученики еще и слова-то этого не знали, и себя он перед ними никак не назвал. Он просто Был собою, учащимся на собственных ошибках, всемогущим и безжалостно требовательным к себе методологом.  Они простили ему его оскорбительную жестокость, вероятно, по двум причинам: они сами максималисты; он имел право, ибо от себя требовал то, что нам и не снилось.

 

В.П.Т.: 14.03.03 14:24 - Я бы сказал иначе: Непривычный уровень ТРЕБОВАНИЙ к ним (критика их критики от имени культуры как свободы) на самом деле не оскорбление, а уважение: разговор не взрослого со школьниками, а личности с личностями.

 

Э.Н.Г.: Впоследствии, уже дети перестройки нас упрекали: «Что же вы нам не сказали, что чтение книг не делает свободным?»  И уход в культуру для них уже выглядел бегством. Я спрашиваю себя: «Был ли наш ответ (ответ плеяды учителей-новаторов, которых от диссидентов отличала конструктивность)  адекватным ответом на их бунт?»

В.П.Т.: Ну и что у нас получается в сухом остатке?

Вернемся к заглавному вопросу. Вспомнив Пугачева Есенина в исполнении Высоцкого: «Проведите, проведите меня к нему: я хочу видеть этого человека».

Но это был человек уже другого типа.  На мой вопрос о самооценке Г.П.Щ. отвечал вполне серьезно: сильное впечатление произвел Фихте, но я работаю скорее, как Бэкон, ибо он дал программу создания мировой науки. Методология может не только построить  настоящую науку взамен той, которая зашла в тупик. Она может все. Ибо все может свободный человек.  Он должен охватывать все и всех. А ОДИ, Петрович,  побочный продукт, мелочевка. Вы не знаете ММК. А ММК и ОДИ  гораздо меньше моей большой программы. К тому же игротехническое движение люмпенизируется. Они, как младшие софисты, кинулись зарабатывать деньги и вместо того, чтобы помогать заказчикам стать тем, кем они должны быть – свободными – потакают их трусливым псевдопотребностям. Это  бессовестно.

В.П.Т.: Разве для фихтеанца важна совесть? Наверное, как для протестантов и Канта с их юридическим мировоззрением надо говорить не «бес-совестно», а «без-должно»? Вы западник, Г.П.? Но это уже вопрос посмертный.

 

В.П.Т. 14.03.03 14:34 - Да, отвечаю я в 2003 году – он западник. Общее у него с западниками типа Гайдара и Чубайса – убеждение, что на российской почве можно посеять и вырастить все, что можно мыследеятельностно спроектировать и материализовать.

Я же и не западник и не почвенник, а диалогист. Моя философия есть философия той «срединной культуры», которую в семинаре Ахиезера связывают с фигурой «певца империи и свободы» (Федотов о Пушкине).

Но Г.П. радикально отличен от западничества большевиков и младореформаторов. Однако эта тема выходит за рамки разговора с Горюхиной.

 

В.П.Т.:14.03.03 14:40. После лекции в среду и заседания кафедры в четверг – сначала от «перепросмотра» ожил, сейчас иссяк. Пообедаю, потом меня собака выведет на прогулку. Отосплюсь и наберусь сил для продолжения «перепросмотра». – Что, В.П., трудно быть свободным? – Не то слово! Все равно, что быть богом, если не трудней.

Но  у меня, как и у Горюхиной, шлейф своих ошибок – я тоже хочу понять, кому помог, кого сбил с толку, а кому помогать = консервировать его психологическую защиту от требования Быть свободным.

Пожалуй, сегодня я могу точнее сформулировать, почему «я себя под Георгием чищу, чтобы плыть, несмотря на революции, дальше». Его путь – радикальная культура. Мой путь – соучастие в становлении срединной культуры между радикальными реформаторами и радикальными патриотами.

Не будет крайностей Щедровицкого и Зиновьева, Сахарова и Солженицына, не будет берегов культуры радикалов – не нужен будет и мост срединной культуры. Не будет диалога культуры конфликта с культурой компромисса. А через это я хочу понять на 73 году жизни – что значит быть свободным в качестве нищего провинциального профессора философии, работающего пенсионера? Как быть ответственным за тех, кого приручил, не лишая их чувства 100% ответственности перед собой за свой жизненный выбор.

Обсуждение Щедровицкого напоминает мне хороший детектив. По образцу которого Эйнштейн с Инфельдом написали Эволюцию той самой физии, из которой пришел в философию Щедровицкий. Для одних Щедровицкий хулиган. Несостоявшийся физик. Унижал окружающих, чтобы возвысить себя.

Я сам поначалу возмущался их публикациями: пишут статьи, в которых ссылаются только друг на друга, причем, сколько их ни читай, ничего не понятно. Ясно только, что начинают с чистого листа, а берутся за задачи, которые всей накопленной культуре не под силу. Человек, который у наших новосибирских начальников лучше нас просекает отношения сил и которого почему-то начальники слушают, хотя за ним слава опасно опального человека. И так далее и так далее.

Потом я водил его по кабинетам начальства г. Новосибирска, спорил с ним на ОДИ, сам проводил ОДИ. Только после этого у меня появился ключ к его текстам.

Своей нечеловеческой работоспособностью он не подавлял – освобождал. Его время – впереди. Его архив только-только начинают обрабатывать для печати. Его время – впереди. Вот Щедровицкий Розина (Воспоминания в «Вопросах философии») - это не тот, которого я помню, но это он, с другой точки зрения, в другом ракурсе.

Кто же он на самом деле? Понимал ли он сам себя? Если понимал, зачем преждевременно этот стайер спринтерски сжег себя? Если сжег, значит - не понимал? Или потому и сжег, что чувствовал: взвалил на себя непосильную ношу, а кому передать, не видел?

Пишу под впечатлением случайного совпадения: прочитав в июльском номере «Вопросов философии» заметки В. М. Розина «Становление личности и время (Г.П.Щедровицкий и его воспоминания)», в августовском «Эксперте» № 20 нашел неожиданно   попавшие в резонанс наблюдения профессора Тамкангского университета (Тайвань) Владимира Малявина «Всемирный чайна-таун» и подборку материалов по поводу феномена  романов Харуки Мураками – аутсайдера у себя на родине, популярного на Западе и в  России.

Щедровицкий аутсайдер в СССР. Аустайдерами было все мое «поколение 1968 года», Окуджава и Высоцкий, Солженицын и Сахаров. В США аутсайдер  Сэлинджер, Кастанеда, физик-хиппи Фритьоф Капра и его собеседники «Уроков мудрости»:  Гейзенберг, Бэйтсон, Гроф. Сегодня аутсайдер – антиглобалист Дэвид Кортен. Аутсайдер Японии – Мураками.

Я нахожу нечто общее в том вызове, который поколение 1968 ставит перед нами в эпоху после 11 сентября 2001 года, когда Лица Принимающие Решения на Западе и на Востоке, на Севере и на Юге в российской Евразии явно не имеют адекватного ответа на оба вызова: 1968 и 2001 года. Однако это их проблемы.

Но каждый из нас имеет адекватный ответ в пределах своих потребностей и возможностей? Или хотя бы действительно ищет его? Попытаюсь.

Высоцкий – трезвый среди пьяных, хотя его и посадила, говорят, врачиха на иглу.

Щедровицкий – западник, суперрационалист  и конструктивист, «мужик» в стране женственной, соборной, иррациональной. Ум в стране сердца (будь то  сердце Петра 1, мужицкого царя Пугачева или дворянской царицы Екатерины,  сердце физика Сахарова или лирика Окуджавы). Он мне напомнил результат изучения англичанами секрета вдвое высокой производительности труда в США после второй мировой войны. Они его увидели в установке американского инженера: он приходит на производство, изучает технологию под таким углом зрения: вот то, что я должен заменить на более конкурентоспособную.

В этом отношении фихтеанец Щедровицкий такой же Иван не помнящий родства, как и наши чикагские мальчики из компании Гайдара и Чубайса. Но в отличие от чикагских мальчиков он не пытался «списать контрольную», он учил думать здесь и сейчас, решать те проблемы, которые были не по зубам лучшим из  инженеров и управленцев, которые можно было решить, только научившись решать такие проблемы сообща, через заборы, разгораживающие сообщества с несоизмеримыми парадигмами. Проблема ответа на вызов 11 сентября 2001 года относится именно к таким проблемам. Форумы типа форума в Рио-де-Жанейро 1992 года или саммита 2002 («100 лидеров строят Вавилонскую башню» - «Известия от 30 августа») в принципе неспособны предложить ответ на современные вызовы. Пока саммиты не закажут или не породят форму, аналогичную ОДИ.

 

А ответ, возможно,  простой: Именно потому, что он не Имел, не Казался, а Был, был собою, был свободным – и получается, что на вызовы 11 сентября 2001 года, начинающейся эры катастроф, в результате которых после потепления над поверхностью океану будет видны лишь верхушки затопленных небоскребов, ответ следует искать никак не ниже заданного им уровня.

В «Уроках Норбекова» есть такой пассаж:

«Что такое молитва? Это когда мы говорим, а Господь слушает.

Что такое медитация? Это когда мы слушаем, а говорит Господь»

Для меня, верующего философски, но не церковно,  это не Будда, не Аллах, не Христос. Это бог внутри нас, для православного - совесть, для протестанта Канта - долг, для Ясперса - трансценденция. Это не религиозная, а философская вера.

Вот это и есть искомый уровень диалога.

 

Из аутсайдеров моего поколения лично для меня ключевыми вызовами явились вызов Высоцкого («Разберемся») и вызов Щедровицкого (я спросил: - Зачем нужны новые ОДИ, число которых уже приближается к сотне? - Стране нужны интеллигенты).

 

25.11.05 12:53 Лотман помогает пояснить мою мысль. Интеллигенты – редкость среди интеллигенции. Интеллигенцию составляют люди идейные и беспочвенные. Их образ мыслей и образ жизни разрушают друг друга. В отличие от интеллигенции интеллигенты наоборот: образ мыслей и образ жизни усиливают друг другом. Они не предают ни своих идей, ни себя, ни товарищей, хотя ученики то и дело предают учителя, себя и свои идеи. Предатели  составляют преуспевающую ныне интеллигенцию («люмпенизация игротехнического движения в эпоху политтехнологов, уже очень напоминающих старших софистов). Оставьте их в покое: они выбрали саморазрушение.

Основной урок для интеллигентов из числа тех, кто прошел через ММК и ОДИ: верят, в конечном счете, тем, кто остается верным себе при любых условиях места и времени, будь то Смута или Стабилизец.

Вот почему я говорю «Щедровицкий и конец классической русской софиологии». Постнеклассическая появится тогда, когда она преодолеет свою беспочвенность. Пока в России жив будет хоть один пиит – шансы остаются.

 

 

 

Комментарии А.Третьякова:

1.  Урок по «Дому на набережной» был не в 79-м, а зимой 82-83 года.

2. После урока ГП должен был вести у нас в лаборатории семинар, и сказал мне: «Меня этот разговор очень взволновал. Но я сейчас соберусь». Собрался, и начал семинар.

 

Комментариев (0)
Добавить комментарий: