Вход
e-mail:
Пароль:
 
  Забыли пароль?
 Методология в России Вход Регистрация Архив сайта

Цитата месяца

«Однажды я заметил Райху, что у меня есть определение счастья. Он поднял брови, посмотрел на меня насмешливо и спросил, как я это понимаю. Я ответил: «Счастье есть осознание роста». Его брови опустились, и он прокомментировал: «Неплохо».

                                                                                       А.Лоуэн «От Райха к биоэнергетике»

 

Колонка редакции

Содержание журнала

Communicarium / Истории, позиции, люди / Воспоминания

Версия для печати

Воспоминания о Г.Г.Копылове

М.В. Ткаченко

Гена

 

Мы с Геной постоянно что-то рассматривали. На игре в Троицке в мае девяностого мы рассматривали ночную бабочку, которая маялась на солнцепеке, испуганно и неподвижно сидела на оконной раме. Тогда у нас состоялся разговор.

- Терпеть не могу ночных бабочек, - сказала я.

- Почему? – удивился Гена. – Что она тебе сделала?

- Она противная, - сказала я.

- Ты тоже вполне можешь показаться ей противной, - мягко заметил он.

Я задумалась и похромала к своему месту – за два дня до игры мне сняли гипс с ноги, и хромала я отчаянно. В его замечании для меня был очень важный момент: помимо моей точки зрения существуют другие, сказал мне Гена. Кому-то мы можем показаться чрезвычайно противными. Надо бы не забывать об этом.

 

На методологической школе под Омском, в лесу мы рассматривали кустик голубики. О том, что это голубика, сообщил мне Гена, который, в отличие от меня много чего понимал про дикую природу. Ягоды  были как будто в инее. Гена смотрел на них  сосредоточенно и спокойно. Он вообще на все смотрел сосредоточенно и спокойно – в общении с ним мне  это немного мешало, он никогда не проявлял открытых эмоций. Почти никогда.

Правда, сосредоточенность его была легкой – в его взгляде не было привязанности к предмету созерцания, а было как бы легкое снисхождение. Он точно знал больше, чем говорил, и чувствовал больше, чем проявлял это.

 

На игре в городе Щелкино мы с ним рассматривали звездное небо. Все-таки Щелкино – это Крым, пускай и азовская его часть, и звезды там крымские. Про созвездия Гена тоже знал многое. Нюансы. Имена звезд. В Щелкино я впервые увидела его с бородой – а потому смотрела то на звезды, то на сосредоточенный и непривычный для меня бородатый его профиль.

 

Потом он приехал ко мне в ялтинский Колледж  читать свой курс об истории науки, в частности, о постдарвиновских эволюционных теориях. Курс меня зачаровал. И манера преподавания тоже. И не только меня, а и студентов, которые после первой лекции уже не задавали дурацких вопросов о том, почему это педагоги и экономисты должны слушать и изучать такой странный и экстравагантный предмет. А свободное время мы гуляли и разговаривали. Гурзуф, где я жила тогда, очень хорошо подходит для прогулок и разговоров – в любое время года. Поскольку в то же самое время читала свой курс Юля Никитина, гуляли мы целой компанией. Гена лучше меня помнит тот период – он утверждает, что гуляли мы по Гурзуфу даже ночью. На этот счет у меня от него даже есть письмо.

Ну, возможно. В конце концов, это логично.

 

В Гурзуф Гена приезжал не один, а с маленьким (тогда еще) Петькой. Гена очень внимательно следил за его чтением и очень тонко и умело управлял этой ситуацией. Я тогда поняла, что как отец он весьма строг в вопросах, которые касаются наполнения жизни ребенка. Так сказать, жизненного контента. Уже потом,  в Киеве, на нашей кухне и под красное вино у нас состоялась большая родительская дискуссия о телевизоре – смотреть или не смотреть. Что смотреть и как. И гадость ли все-таки эта медиа-среда, в которую по макушку погружены наши растущие дети. Мы с мужем, люди довольно- таки расслабленные, относились к этому делу гораздо более попустительски. Но, сошлись на том, что медиа-среда – гадость редкая,  после чего я с легким сердцем пошла спать, а мужчины часов до трех ночи обсуждали очень близкую нашей жизни тему экспорта мяса северного оленя.

 

Гена много и увлеченно жил в текстах. Как бы это сказать точнее. Текст был для него одной из приоритетных сред существования. Не важно – статья это или личное письмо. И в текстах Гена был немного другим. Во многом именно тексты были его комфортной реализацией. В текстах были другие эмоции, другое пространство. В текстах он мог позволить себе много слов. Гораздо больше, чем в жизни.

 

Мы много переписывались, но виделись очень редко. Последний раз – в прошлом октябре, почти год назад. Я приехала в Москву всего на два дня, и темой первого дня (равно как и целью поездки) был концерт Бреговича, а половина второго дня прошла в гостях у Гены. Мы и фотографии смотрели, и в лесу гуляли, и музыку слушали – очень длинный был этот вечер, но в конце его мне все равно нужно было уезжать. Гена повез меня на вокзал, по дороге мы остановились, и рассматривали сияющие Лужники, Храм Христа Спасителя и весь этот сюрреалистический светящийся котлован. Это было похоже на крымское звездное небо, которое опрокинули на землю. Гена в своей систематической манере перечислял мне объекты и рассказывал о метаморфозах, которые произошли с хорошо известными мне со студенческой юности зданиями. Хотелось так стоять, смотреть и слушать долго-долго, и было очень обидно, что села батарейка в фотоаппарате. Но два обстоятельства – лютый холод и мой поезд на Киевском вокзале – заставили нас вернуться в машину. И на вокзале, впопыхах прощаясь, обнимаясь-целуясь, я поймала себя на мысли, что – вот – хоть и долго общались, а при этом осталось много чего такого, на что не хватило времени. И поэтому содержание нашей последующей  переписки было хоть и сумбурным отчасти, но переписывались мы весело, пересылали друг другу музыку и фотографии, догадки и впечатления, а также описание всех и всяческих проектов. Надо сказать, что у меня не так много друзей, которые способны так внимательно, как он, относиться к моим проектам. Так внимательно и заботливо. Все время ловлю себя на мысли, что – вот еще про это надо бы написать. И про это.

А если не написать – то сообщить каким-то иным образом. Сегодня. И завтра. И вообще.

 

 

М.В.Рац

Способность «собирательства»

 

При анализе систем обеспечения безопасности используется так называемый метод диверсанта. Суть его в том, что аналитик мысленно занимает позицию вражеского диверсанта, из каковой хорошо видны самые слабые места системы.

 

Я вспомнил об этом, когда получил сообщение о смерти Гены Копылова: если у методологии есть враг, то он не мог бы придумать более эффективного средства причинить ущерб противнику. Собственно, все последние годы «Кентавр» и сайт «Методология в России» были скрепой и несущей конструкцией нашего сообщества. А «Кентавр» и сайт были, конечно, главным делом Гены (как написал В. Воловик, “«Кентавр» в каком-то смысле и был Геной, жил его жизнью”), и теперь судьба их проблематична.

 

Размышляя о покойном товарище, я начал бы с того, что Гена не был чересчур открытым человеком: то, что я могу вспомнить о нем, – это все из внешней позиции. О его внутренней жизни могут, наверное, сказать что-то более близкие ему люди, а между нами всегда удерживалась некоторая дистанция. Тем не менее, подчеркну два момента. Первое – это интенсивное становление и развитие его как мыслителя, вполне заметное извне и волею судьбы проходившее в значительной мере на моих глазах. Всей своей жизнью Гена как бы подтверждал тезис ГП: «Человек – это процесс». Я думаю в связи с этим, что нам еще предстоит осмыслить и оценить недавние соображения Гены о методологическом отношении и методологической позиции, формулировавшиеся им в ходе работы Лектория. (Их, кстати, обязательно надо напечатать на бумаге: пока что это все-таки самый верный способ сохранения текста.) Второй момент я начал понимать только в последние годы: способности, а может, и талант объединять людей – совершенно специфичная вещь, отличная как от харизмы лидера, так и от способностей к собственной творческой деятельности. Это и не организаторские способности: просто есть люди, которые собирают вокруг себя других, а есть такие, которые отталкивают, очень часто сами того не желая. При этом вторые могут быть ничуть не менее талантливы, чем первые, а может даже и более: нет тут прямой связи. Вот у Гены были такие «собирательские способности», без этого не было бы ни «Кентавра», ни сайта.

 

Познакомились мы более или менее основательно в нашем отделе методологии изысканий ЦНИИПРОЕКТа, где работал тогда Георгий Петрович, и куда Гена приходил на семинары (хотя встречались и раньше). Было это в середине 1980-х гг., если не ошибаюсь, вскоре после защиты им кандидатской диссертации. Потом нас перевели в ПНИИИС, Георгий Петрович перешел в ЦНИИТИА, но продолжал следить за нашими методологическими занятиями: он сохранял ответственность за тех, кого приручил. С его подачи работал у нас С. Котельников (недолго), потом Т. Сергейцев, а затем (примерно с 1990 по 1995 г.) и Гена. Вместе с ним мы вели семинар в Министерстве экологии; пытались обсуждать важнейшие типы мышления и деятельности (под малоудачным названием «Строительство будущего» этот цикл статей печатался в журнальчике «Человек и природа» в 1991-92 гг.); продолжали начатые ранее занятия вопросами развития проектно-изыскательских работ (эти идеи, похоже, во многом остаются актуальными и по сию пору[1]); разрабатывали проблематику обеспечения безопасности  (итоги этих занятий были подведены в брошюре Рац М., Слепцов Б., Копылов Г.  «Концепция обеспечения безопасности» 1995 г.). К сожалению, осталась в рукописи и, боюсь, затеряется в архивах ПНИИИСа, работа, посвященная понятию интеллектуальной собственности и связанным с ним проблемам, основным автором которой был Гена. Не помню подробнее, но, видимо, эта работа как-то перекликалась с тогдашними нашими правовыми интересами и занятиями в семинарах и играх Л. Карнозовой.

 

Ко второй половине 1990-х гг. содержать целый отдел методологии стало трудно, сотрудники отдела, и в их числе Гена, разошлись на вольные хлеба, и наши встречи приобрели нерегулярный характер. Как ни странно, общение стало более тесным после моего отъезда в Израиль: у нас вошло в систему встречаться в нашей московской квартире на Автозаводской при каждом моем приезде. Не стала исключением и прошедшая весна: мы успели встретиться и распить традиционную бутылку незадолго до того, как открылась его болезнь.

 

В последние годы объединяла нас общность интересов к методологии науки, и я думаю, что Гена основательно продвинулся на этом традиционном направлении методологической работы: надо бы собрать и издать то, что он успел сделать.  Постоянные, что называется «творческие» контакты восстановились у нас после совместного участия в Интернет конференции, посвященной научной журналистике (2003), где мы, не сговариваясь, но, кажется, удачно выступили «дуэтом».  (К сожалению, материалы конференции опубликованы лишь частично в книге «Российская наука и СМИ» под ред. Черного Ю.Ю. и Костюка К.Н. М., 2004.) В результате этих контактов я начал более или менее регулярно выступать в «Кентавре», а по специальной просьбе Гены подробно изложил свои впечатления от шайхутдиновской «Охоты на власть» (в Сети). Публикации последней моей статьи в «Кентавре» (о власти и управлении в № 38) предшествовал довольно продолжительный обмен мнениями с редактором: только благодаря Гене мне удалось довести эту работу до нужной кондиции.

 

Честно говоря, я до сих пор не понимаю, как он ухитрялся найти время для подобных дискуссий: ведь не только со мной он их вел. 

 

 

Л.Н.Алексеева

 

Думая о том, чего не хватает

 

Методология и системо-мысле-деятельностная методология. Методология производящая анализ деятельности. Первое чему мы учились, входя в методологию начала восьмидесятых –  деятельностной схематизации, анализу устройства деятельности, выявление позиций, целей, предмета… Думаю, что все мы в той или иной форме владеем этой способностью. Думаю, что Г.Г.Копылов отличался тем, что не только мог анализировать чужую деятельность, но мог ей удивляться, ее поддерживать

 

Это было очень заметно на отношении к детям. На детских праздниках Гена был одним из наиболее заинтересованных участников. Он не превращался в ребенка и не начинал играть на равных, он становился именно таким взрослым, которого так хотят иметь рядом дети – взрослым, но не читающим мораль, а взрослым, устраивающим забавные ситуации и видящим, куда из них прорываться.

 

Из последних рабочих контактов мы обменивались «конкурсами и турнирами». Меня Геннадий Герценович вытянул на турнир «Глюон» в Пущино. Совершенно замечательная форма – 10 заданий, каждое дается устно, дети пишут ответ, потом, после каждого ответа дается разбор задания и его решения (здесь и теперь) детьми. Короче – организатор дает задание,  организатор собирает ответы, организатор проверяет ответы, организатор разбирает ответы - давая оценку каждому ученику и характеристику способа решения задачи. Так 10 раз за полтора часа. Думаю, форма была придумана специально для естественно-научных дисциплин. Геннадию Герценовичу предложили придумать и вести конкурс в области философско-историко-научного направления. Г.Г.Копылов справился. Я приглашала Гену на свои ежегодные турниры «Знатоки чтения». Именно ему принадлежит идея одного из них – понимание юмора

 

Для Г.Г.Копылова свойственно сочетание  противоположного. С одной стороны– возможность анализа деятельности – ее расчленения, критики, серьезного разбора способов. С другой стороны прямо противоположная склонность  бережного и осторожного отношения к деятельности.  Наверное,  это разрывало, но он не выглядел утомленным. Некоторые мои знакомые искренне считали, что из методологов  их работу «правильно» понимает только Копылов. Не удивительно, что он мог делать такой разный «Кентавр», журнал иногда не отвечающий критерию научности, но почти всегда выдерживающий критерий четкости самоопределения своих авторов.

 

Не помню встречи, на которой Гена не рассказывал бы об интересных местах,  об увлекательных встречах, о готовящихся событиях. Мир вокруг него и для него был удивительно ярок,  и он щедро и непосредственно делился им с окружающими.   

 

 

М.С.Хромченко

Невосполнимая потеря

 

После преждевременных уходов наших друзей, товарищей, коллег – не забывая никого – нам пришлось столь же преждевременно прощаться с Геной Копыловым, потеря которого, как и всех ушедших и помянутых до него, невосполнима, прежде всего, по человечески. Невосполнима она и для сообщества: независимо от того, кто и в чём ему, как редактору «Кентавра», помогал. Потому что только авторитет Копылова, его коммуникабельность, неизменная увлеченность и заинтересованность позволила ему почти 15 лет собирать и редактировать тексты, брать интервью и рассылать «подписчикам» изданные номера альманаха – единственного с 99-го года пространства хотя и заочной, но тем не менее реальной коммуникации участников методологического и игротехнического движения (как бы ни оценивать его нынешнее состояние). Мы с Геной не были друзьями, тем более близкими, порой жестко расходились в оценках ситуации в сообществе и позиции тех или иных коллег, но я с его уходом потерял едва ли не самого внимательного и уж точно самого придирчивого читателя любого изданного мною текста.

 

И уже без эмоций: я не знаю, кто сегодня с такой же увлеченностью и заинтересованностью (не говоря об авторитете) готов взвалить на себя миссию Гены.

 

Но кто бы ни взялся за издание «Кентавра», методологическое сообщество (несмотря ни на что, я продолжаю верить в его наличие) просто обязано удержать его в том или ином формате. Я читал письмо Копылова о необходимости преобразования альманаха, слышал предложения сделать «Кентавр» электронным изданием (хотя в плане содержания это ничего не меняет), но я убежден, что по прежнему будет необходима и его бумажная версия, хотя бы как ежегодник с включением в него наиболее существенных текстов (что определять может лишь специально для этой цели созданная редколлегия). И в каком бы варианте – бумажном или электронном – не продолжился «Кентавр», при отборе текстов необходимо, на мой взгляд, чёткое размежевание двух его пространств: в одном публиковать то, что относится к СМД методологии (то есть методологии в «версии» Г.П. Щедровицкого и ММК в целом), в другом – всех «других методологий».

 

А благодарностью сообщества за всё сделанное Геной стало бы издание сборника его текстов, в том числе оставшихся неопубликованными в его архиве.

 

 

Ю.Б.Грязнова

Рыцарь, останавливающий время

 

В юности он писал дневники. В 40 начал писать воспоминания: об отце, учителях, друзьях. Что это такое: мемуары, написанные в 40 лет? Желание «закрыться» от этой жизни? Или противостояние быстробегущему времени, времени, где лидером является время СМИ: всё, что написано сегодня, должно быть забыто завтра. Конечно, противостояние. Потому что это воспоминания – про них, других, рядом с которыми проходила его жизнь. И они всегда только в лучшем свете. И дух того времени и тех людей чувствуется как вчера.  А про себя – всегда с иронией и часто – в ситуациях неудач.

 

Он был предан до конца. До самого последнего. Шёл на разрыв только когда удостоверялся окончательно, что разрыв неизбежен, что он  уже и так произошёл с другой стороны, - и всё равно переживал.

 

Он был предан отцу, умершему 30 лет назад (тоже в августе, но 1976 года). После смерти Герцена Исаевича осталась его «Четырёхмерная поэма» - совершенно несоветские стихи, которые нужно было как-то сохранить. Гена сперва надиктовал её на плёнку, а потом выучил всю (112!!! страниц) наизусть. И ежемесячно проверял свою память – то есть рассказывал от начала до конца.

 

Потом, когда стало возможно, старался это издать. Находил друзей отца, восстанавливал и поддерживал с ними отношения. И всегда, постоянно про отца вспоминал и рассказывал. Так и остался лишь начатым последний проект издания в одной книге двух поэм Герцена Исаевича Копылова «Евгений Стромынкин» и «Четырёхмерная».

 

А его основная тема – методология науки? Кто ещё из методологов остался в ней полностью? «Наука умерла» - наотмашь отрубил ГП, и мы все бодро пошли вперёд, оставив науку позади. А он остался. Потому, что считал, что наука с её 400-летней историй должна жить в том числе и как объект методологических исследований. Ужасно расстраивался, когда находил вдруг интересную работу по методологи науки, знакомился с автором и выяснялось (почти всегда), что статья написана несколько лет назад, а сейчас автор занят «более интересными и важными темами».

 

И, наконец, когда методологическое сообщество стало центробежно разбегаться, он стал стремиться к центру, практически своим личным усилием сохраняя единство методологического мира. Сохранял его 11 лет.

 

Любил стихи, но к фамилии только одного поэта обязательно прибавлял прилагательное «любимый». Вряд ли у кого-то из нас этот поэт входит в разряд «любимых», а не «давно забытых». Это был «любимый Державин». Любимый и из-за стихов и из-за характера: преданного и простодушного. «Я простодушный» - говорил про себя. Но это не просто – самооценка. Это был принцип жизни. Так он сохранял то главное, что считал достоинством (хотя и не без лёгкой иронии над самим собой) и его отец:

 

но я в душе идеалист.

Я прост умом, я прост душою.

(...в кино сижу лапша лапшою:

где скажут шутку – там смеюсь,

где страшно жутко – там боюсь…

 

Может быть из-за этой своей простодушной преданности тому, чему однажды был отдан, он не реализовал те таланты, которые в нём были. Он мог бы стать потрясающим учителем – фантазия на задачки, игры или вопросы для детей была неистощима. Мог бы стать удивительным чтецом: вслух читать любил, и делал это так, что книжка, которая казалась безнадёжно скучной вдруг захватывала и открывала невесть откуда взявшиеся глубины языка и мысли. Писателем, наконец – потому что тексты воспоминаний обнаруживают явный литературный талант. И, к сожалению, только в замыслах остались сценарии ненаписанных фантастических рассказов.

 

Но он был человеком твердых принципов. Принципы изменению не подлежали. Он был «рыцарем, останавливающим бег времени». Он этому служил. Остальное пришлось отложить.

Зато есть книги его отца и память о нём, есть его собственные тексты о методологии науки. Есть 39 номеров Кентавра. И есть, между прочим, Мы - «методологическое сообщество», сохранившие эту идентичность прямо скажем, не без участия Г. Копылова.

 

 

В.Г.Марача

Стратег методологического движения

 

Методолог, как я полагаю – это очень ответственная позиция, предполагающая жизненное «окаянство», обязательно – хитроумие, социокультурную отвагу, организаторскую квалификацию, а самое главное – возможность обустраивать полную жизнь по собственным «чертежам» без опор на принятые способы стандартного социального житья. Это – позиция, равномощная истории».

Г.Г. Копылов, из автобиографии (ММК в лицах. Сост. М.С. Хромченко – М., 2006).

 

Though this be madness, yet there is method in’t.

W. Shakespeare, “Hamlet”, асt II, sc. ii[1].

 

Не могу вспомнить точно, когда мы познакомились – Гена был настолько открытым человеком, что теперь мне кажется, будто я знал его всегда. Скорее всего, это случилось в 1986 году, сразу после моего знакомства с методологией ММК. Гена в это время защитил диссертацию и – вместе с ГП, Т.Сергейцевым и М.Ойзерманом работал в лаборатории М.Раца, участвуя в играх и семинарах ГП, С.Попова – П.Щедровицкого. А ведь у нас был шанс встретиться и раньше в нашей общей alma mater: когда я в 1982 году поступил на физтех, Гена учился в аспирантуре. Под влиянием курса по педагогике и психологии, который за год до этого прочел ГП, они вместе с С.Поповым и В.Головняком не только заинтересовались методологией, но и затеяли собственный педагогическо-игровой проект со школьниками. Позже в проект были включены более старшие студенты (в их числе А.Павлов и Т.Сергейцев), которые в 1985 году начали вести методологический семинар с младшекурсниками. В общем, Гена был в числе тех, кто стоял у истоков «длинной волны» вовлечения студентов физтеха в методологию. В конце концов эта волна захватила и меня (тем же путем прошел и Миша Флямер).

Гена вошел в ММК в эпоху бурного развития практики организационно-деятельностных игр. Под влиянием ГП в «методологической моде» тогда были Стругацкие и идея прогрессорства. Гена любил фантастику и хорошо разбирался в ней. Однако его интерес к педагогике был особого рода: в окружении быстро прибывающего под влиянием игр полка подражателей Дона Руматы он принадлежал к тому редкому в рядах методологического движения типу людей, которых можно назвать «просветителями».

 

Стиль нашего общения с ним был замечателен. Поппер, наверно, был бы рад, найдя в наших разговорах образец «рациональной дискуссии», а Хабермас – «идеальной речевой ситуации». Споры, в которых, может быть, не каждый раз рождалась истина, но всегда – новое понимание. Никакого психологического давления, никакого состязания в эрудиции – только мышление «здесь и сейчас» при абсолютном осознании того, что обсуждаемый предмет имеет множество аспектов, «срезов», «проекций». Мы вертели его, как кубик Рубика, стараясь увидеть все существенные измерения пространства, которые мы «проходили», вначале сталкиваясь, а затем восстанавливая «растяжки» и определяя взаимное расположение наших позиций как принципиально возможных предельных случаев[2].

 

Нам никогда не хватало времени. Споры, начатые ходе дневной работы на ОДИ, часто продолжались заполночь, а сюжеты, намеченные во время семинаров, часто развивались уже tet-a-tet где-нибудь у пивного ларька. Чаще всего вспоминаются такие обсуждения на Кропоткинской после семинаров у В.М.Розина и на Академической, если мы встречались в Институте системного анализа у Б.В.Сазонова. Гена долгое время жил на улице Гримау (этот адрес хорошо знаком читателям «Кентавра» как адрес редакции, потом весь квартал снесли в рамках лужковской программы ликвидации «хрущевок»). Частенько я заглядывал к нему на огонек, потом он шел провожать меня к метро, далее следовало продолжение как описано выше.

 

Несколько легкомысленный антураж наших бесед (вполне французский по духу и типично российский по материальной обстановке) вовсе не означал интеллектуальной безответственности. Напротив, достигнутое понимание становилось затем материалом для кропотливой реконструкции и прописывания в текстах. Но для обеспечения сдвижек в понимании наиболее продуктивной во многих случаях оказывалась именно такая форма. Более того: линия работ по методологии науки[3] – в той мере, в какой она была для нас совместной, – вообще не имела других форм «крепления», кроме «проговаривания» в подобных беседах с последующим продолжением в статьях.

Гена не был отягощен «многознанием» (хотя знал очень много и о многом). Его энциклопедизм – это прежде всего стремление к расширению горизонтов понимания и удивительная способность к популяризации «без снижения планки» (образцом такой работы он считал книгу Гаспарова «Занимательная Греция»[4]). Присущее Гене «просветительство» выражалось в поразительном умении разглядеть нечто новое в общественной жизни, в литературе – и в еще более редком даре увлечь этим окружающих. Его рекомендации были неотразимы. Помню, он показал мне только что переизданную «Занимательную Грецию» и сказал несколько фраз, после которых я бросился читать эту книгу, забыв про все на свете.

 

Часто после наших бесед «у ларька», а иногда – и вовсе без всякого повода – он приносил мне книги и журналы, многие из которых просто дарил, присылал тексты[5]. Именно благодаря его стараниям я впервые познакомился с журналом «Вопросы социологии», с работами П.Бурдье и П.Шампаня[6], с замечательной книгой З.Сокулер о научном знании и власти[7], перечитал тексты П.Фейерабенда (перечисляю только наиболее значимое). Я стремился отвечать тем же, в результате чего пространство нашего живого общения обрело не только набор измерений (задаваемый «растяжками» позиций в разговоре), но также «метрику» и «научный аппарат», позволяющие легко отсылаться к проработанным в литературе контекстам. В конце концов, мы собрались написать совместную статью, даже обсудили план – но реализовать его не успели.

 

В последние два года мы стали встречаться реже и пытались компенсировать недостаток живого общения перепиской по электронной почте. К счастью, архив сохранил не только наброски наших общих замыслов, но отчасти – и дух наших разговоров. А благодаря стараниям Лады Алексеевой осталась и одна совместная статья, посвященная описанию «методологической олимпиады», которую мы втроем провели со старшеклассниками в Пущино[8]. Самым безумным в этой затее было, конечно, придумывание заданий – и я никогда не взялся бы за разработку «задачек по методологии», если бы не фантастическая убежденность Гены в том, что это возможно.

 

Ну, а потом была встреча с замечательными ребятами, немного ностальгических воспоминаний о собственной физматшколе (Олимпиада проходила под патронажем любимого нами когда-то журнала «Квант») и золотая осень на высоком берегу Оки. Не обошлось и без беседы о методологии науки[9]. И, конечно, о том, как следует (или, наоборот, не стоит) этой самой науке учить. Хотя мне приходилось делать образовательные проекты и писать о проблемах образования, педагогика мне всегда казалась чем-то скучным, ассоциируясь с дидактикой. Но подобные аналогии быстро забывались в разговорах с Геной – настолько живой и проблемный взгляд он имел на эти вещи. Возможно, именно в этом секрет его редкого дара излагать сложные вещи «популярно», при этом «не снижая планки»: педагогика была для него не «методой», которую можно куда-то «приложить», а опытом погружения в проблемную ситуацию, в которой нужно подобрать точные слова, изобрести конкретное, непредзаданное решение.

Особенно занятно было слушать его соображения о практике обучения собственных детей. Он был образцовым отцом, удивительно органично сочетая свои многочисленные проекты, дела и заботы с воспитанием и просто общением с детьми. Во всяком случае, так казалось со стороны. Как он все это успевал – невероятно.

 

С 1989 по начало 1992 года мы постоянно работали вместе в команде С.Попова (до конца 89-го почти все мероприятия он проводил в тандеме с П.Щедровицким). Удивительный период: на фоне разваливающейся страны, оказавшейся в ситуации тотальной проблематизации, довольно продолжительное время удавалось успешно сочетать занятие любимым делом (методологией и игротехникой) с зарабатыванием хлеба насущного. Конечно, заказчиков интересовали вполне земные вопросы (хозяйственные, общественно-политические), но рамки заказа в большинстве случаев удавалось сдвигать так, чтобы использовать сформированную ситуацию как повод для обсуждения методологических проблем, вплоть до постановки предельных вопросов.

Одна из таких ситуаций возникла в ноябре 1989 года на игре по теме «Проблемы экологической политики Москвы». В первые три дня, отводимые на проблематизацию, осуществление экологической политики было поставлено в зависимость от возможности сформировать экологическое мышление. И на «методологическую консультацию» (такая форма работы практиковалась после ужина) был вынесен вопрос: как можно помыслить мышление? Мышление, в том числе и экологическое, – но для начала мышление вообще.

 

«Рядовых» участников игры с таких мероприятий быстро сдувало ветром. Из присутствующих отчетливо помню только Сергея Попова и Гену. Себя помню с трудом, поскольку взялся сделать доклад. В то время я преодолевал в себе гегельянство и для схематизации «мышления мышления» попытался сохранить гегелевский рефлексивный механизм саморазвития идеи, заменив при этом саму идею. Мышление возникало из «идеи диверсификации», то есть из операции «чистого» различения. На первом шаге осуществлялось «различение миров», на втором – «различение онтологий» (все это пояснялось на историко-философском материале).

 

Здесь я уже был готов запутаться, но в этот момент Попов задал примерно такой вопрос: правда ли, что различение миров осуществляется, когда еще не положена никакая онтология? После долгого раздумья я ответил: по схеме получается, что так – хотя я сам не понимаю, как можно что-то различать, не имея онтологии. В обсуждение включился Гена и в конце концов возникла гипотеза: возможны два типа мышления, отличающиеся порядком следования этих «операций интеллекта» (различение миров и различение онтологий). Два месяца спустя эта гипотеза стала предметом блестящего диспута «о первых операциях интеллекта» между С. Поповым и П. Щедровицким – такие славные были времена.

 

В тот момент это казалось откровением: можно помыслить мир, «не заслоненный» онтологией! Подобно хайдеггеровскому «просвету бытия», когда бытие «приоткрывается» нам из-под покровов сущего. Впрочем, в таких вопросах следует остерегаться историко-философских аналогий. Пишу об этом столь подробно, поскольку первому внятно описать миры «вне зависимости» от онтологий (и, более того, использующие онтологии как «сменные конструкции») удалось именно Гене. Его работы о «конструктивных» научно-инженерных мирах имеют не только методолого-научное, но и общеметодологическое, общефилософское, можно сказать, «миро-воззренческое» значение.

Событие 1989 года повлияло не только на Гену, но и на С. Попова – см., например, его работу «ОДИ: мышление в зоне риска»[10], где обсуждается становление «катастрофического» типа мышления, логическую основу которого «составляют Миры, возникающие как пространства жизни онтологических и культурных сущностей, Ситуация и средства самоорганизации в ней (в частности, метод, понимаемый как «путь» в хаосе), и Схемы – способ творения миров, инструмент их «взятия» и средство путешествия по ним. Что касается меня, то попытки отрефлектировать произошедшее с нами событие, испытать на себе и освоить новый (пока гипотетический) тип мышления долгое время не удавались.

 

Наконец зимой 1991 года на III-м съезде методологов в Киеве я сделал довольно удачный доклад, в котором с помощью различения метафизики, онтологии и логической онтологии удалось проинтерпретировать и сдвинуть проблемную ситуацию, возникшую в обсуждении на пленарном заседании.  Основная идея получила одобрение ГП – и Гена предложил мне подготовить статью для «Кентавра» в блок материалов, посвященный съезду. Публикаций и опыта подготовки статей у меня к этому моменту не было, и довольно быстро я понял, что высказать некую мысль в ситуации и аккуратно ее «прописать» – это «две большие разницы». А непомерные амбиции совместить решение этой задачи с очерчиванием границ применимости СМД-подхода и постановкой проблемы формирования нового мышления завели меня в такие дебри, что я два месяца не выходил из дома и пребывал в совершенно разобранном состоянии.

 

Спасся из этой ситуации я только благодаря Гене, который приехал и забрал все мои исписанные листочки, а заодно «собрал» меня самого, ибо вид мой уже вызывал беспокойство. Надобно заметить, что не всякий редактор доедет до Шереметьевки, где я тогда снимал дачу (40 минут электричкой, затем пешком – и никаких телефонов). Всего за какую-то неделю Гена не только вник в результаты моих двухмесячных страданий, но и выделил две части, которые следовало доделать и опубликовать (что и было сделано[11]), а остальное посоветовал отложить до лучших времен (и это тоже оказалось стратегически правильным: чтобы осмысленно вернуться к проблемам миров и онтологий, потребовалась многолетняя работа с «понятиями среднего уровня»).

 

Его интеллектуальный вкус и чувство меры были глубоко стратегичны. Это не только помогало создавать продуманную композицию материалов каждого номера, но и видеть перспективу разворачивания каждого отдельного текста, точно отмеряя неизбежные редакторские ограничения. Ведь если не определиться с масштабом (и объемом) публикуемой работы, не выбрать точку остановки – то процесс создания текста может длиться вечно, но результатов читатели так и не увидят. Добавлю для ясности: все это (ограничение масштаба и т.д.) ему приходилось проделывать и с текстами методологов. Обстоятельство для редактора весьма отягчающее.

 

В Гене удивительно привлекало сочетание стремления понять по существу даже самые безумные идеи своих коллег (и оппонентов!) с критичностью по отношению к себе. Меня поразили его слова, сказанные в одной из методологических дискуссий 1998 года: «Зная за собой грех онтологизирования и вообще упрощенного понимания, я все время боюсь оказаться в дураках. В результате в них и оказываюсь». За этой гамлетовской позицией («this be madness» - см. эпиграф) стоял ясный и непререкаемый методологический принцип («yet there is method in’t»): стремление разобраться в сути дела, не боясь уронить свой «статус». Среди множества окружавших его действительно выдающихся и блестящих людей Гена выделялся своей интеллектуальной честностью, был живым воплощением этого принципа содержательной этики – и, в этом отношении, что бы он сам ни говорил о себе, он был среди них методологом par excellence.

 

Очень трезвый в оценке своих сил и масштаба того, что ему удалось сделать, он определял себя как издателя методологического журнала, «работника методологической инфраструктуры», популяризатора и редактора. Но говоря, что не имеет качеств, необходимых для удержания методологической позиции, он тем самым «поднимал планку», требуя – прежде всего от самого себя – постоянного движения и совершенствования. «Ее нельзя занять, ее можно только стремиться занимать. Никакие прошлые заслуги не являются достаточными. Всякий раз может не получиться, – писал он о методологической позиции. – Ее нельзя занять, обсуждая, что это такое – ее можно только практиковать. Пытаться практиковать»[1].

 

Самой заметной его практикой был, конечно, «Кентавр», в котором ему удавалось «собирать все самое интересное и живое, что происходило в методологии»[2]. Но даже давая такую весьма лестную оценку собственной работе, Гена не изменял самому себе, фиксируя ряд проблем, которые необходимо решить для того, чтобы эта способность журнала «представлять методологическое в его актуальном существовании» сохранялась и в дальнейшем. Не изменил он себе и в самый, наверно, трудный последний месяц своей жизни, когда, несмотря на смертельную болезнь, его волновало сохранение внутреннего смысла «Кентавра» как общеметодологического журнала, создающего «одну из реальностей существования методологии»[3].

 

Маленькая, но весьма характерная деталь: его «Открытое письмо» было опубликовано в рубрике «Дискуссии». Отчетливо понимая, что это его последний (при жизни) текст, он не боялся подвергнуть свою точку зрения критике и радикальному сомнению. Но иначе и не могло быть, ведь в этом заключался постоянный способ его работы, когда благодаря своему редакторскому таланту и интеллектуальному вкусу, своим человеческим качествам он в каждом номере снова и снова «собирал» методологическое движение из его осколков, показывая «городу и миру» наиболее актуальные достижения и ключевые проблемы методологии, прочерчивая линию «переднего края методологического». Отказывая себе в праве рисовать на доске «морковку» и самонадеянно заявлять «я – методолог», он по праву занимал позицию одного из весьма немногих стратегов методологического движения.

 

В нашей последней беседе Гену больше всего волновало, что он уже не может (не успевает!) сделать следующий шаг, осуществить необходимую сдвижку ситуации[4]. Это касалось не только любимого детища – «Кентавра», но и того главного, сохранению и развитию чего служил журнал – Методологии. «Что вообще значит самостоятельное выстраивание Методологии?» – спрашивал он участников инициированного им Методологического лектория. Этим проектом (оказавшимся, увы, последним и незавершенным) он хотел не только привлечь в методологию новых людей, но и переосмыслить понимание самой Идеи Методологии: «Для методологии надо найти тот специфический тип разрыва, напряжения, который она формирует! Не отыскивает и закрывает, а формирует. Понятно, что это должна быть проблематизация – но какая? Разрыв в ткани мышления? Как проявляется и становится видимым этот разрыв, это напряжение? Трансформация регулярного мышления в катастрофическое? Содержательное конфликто-генерирование? Пока не знаю»[5].

 

Одним из его самых любимых было слово «фронтир». Он сам жил на методологическом фронтире, на границе обжитой мышлением ойкумены – именно эта сопричастность к прорывам «на переднем крае» и обеспечивала все эти годы успех «Кентавра». Его автобиография заканчивается словами: «Перспективно считать, что методологии еще нет – то, чем она будет… зависит от ее продолжений»[6].

Когда я думаю о том, почему Гена ушел от нас так рано, вспоминается роман Стругацких «За миллион лет до конца света». Видимо, это все-таки архиважные для судеб ойкумены вопросы: о множественности миров, о напряжениях и разрывах в ткани мышления, о природе научных революций, о самостоятельном выстраивании Методологии… Гена поставил все эти вопросы и близко подошел к их разгадкам. Сформированная им уникальная позиция давала максимально широкий горизонт понимания «методологического» в его актуальности. И он не просто понимал многое из того, что неприметно «корифеям и аксакалам», но и делал это понимание основанием моделей для сборки мощных генераторов интеллектуальных энергий, каковыми, несомненно, являются события публичного предъявления Методологии.

 

С горечью думаю о том, что мы вместе планировали и не успели сделать. Увы, этого не вернуть – хотя я не раз еще буду обращаться к нашей переписке и постараюсь воплотить в жизнь кое-что из наших совместных набросков. Но теперь мне всегда будет не хватать умного и душевного человека, доброго друга и коллеги. Лучшая память о Гене, которая в нашей власти – это размышление над поставленными им вопросами, вдумчивое прочтение его работ и достойное продолжение его практики.

 

Вячеслав Марача,

обозреватель «Кентавра»

 

 

 

А.Е.Левинтов

Ненастье

 

Промозглая, слякотная, вся в московском мрачном ноябре Профсоюзная, раньше у метро «Академическая», теперь у такого же метро «Беляево».

- тебе «Невского»?

 

Моя очередь брать пиво, поэтому я и задаю этот монотонный вопрос.

 

Многоглазые, но все равно подслеповатые вечера – декорации наших бесконечных разговоров. В отличие от большинства других методологов с их second brains и отсутствием жизненного опыта, замещенного играми, семинарами, конкурсами и шаманистическими текстами, он может говорить внятно и вразумительно о многом – о театре и кино, путешествиях и художниках, науке и философии.

И каждую тему начинает с небольшого выразительного вызова. Этот челлендж – не то, чтобы парадокс, скорее нестандартная идея. И он понимает это, и потому в его интонациях – кавеэновский задор вечного и неистребимого студента, он слегка барабанит пальцами по чему-нибудь с неизменным «знаешь?». Конечно, не знаешь и потому сразу включаешься. И еще – он искренен на грани откровенности и ждет того же от тебя. Эта честность мыслей, слов и чувств не оскорбительна и от нее не берет оторопь – она комфортна для собеседника: ты молодеешь.

 

Так ни разу и не удалось поговорить о чем-нибудь банальном, потрепаться на заведомо обреченную тему – Бог миловал.

 

Между нами почти в поколение возрастная разница, которой мы не чувствуем.

 

Удивительным образом он приспособлен к нормальной жизни, в отличие от таких, как я, обтесанных под разного рода экстримы и ненормальности самым топорным образом, неспособных жить просто, честно, спокойно и достойно, большой и хорошей семьей, мастеров собственных несчастий. Именно поэтому он так контрастно рассудителен, уравновешен и трезв даже в острых ситуациях, мы же теряем голову и самообладание по мере притупления этих ситуаций. Именно поэтому на нас всегда обижаются все окружающие, включая нас самих, а на него смотрят как на образец или опору.

 

Каждый реализуется по-своему: кто в стихах, кто в детях, а кто – реализует свою жизнь и не думает о последствиях, потому что их не бывает. Славная жизнь – без учеников, последователей, приверженцев, апологетов, которым все время хочется кричать, даже из небытия: «но ведь я совсем не о том!»

 

Это вам все хорошо и нормально, все понятно и все такое. А мне хочется кричать и думается только об этом:

 

Гимн Имаго

 

В жизни каждого наступает этот мрачный, трагический период, период глубокой дефинитивности, когда приходит окончательное и трезвое прозрение, что никакого будущего больше не будет, будущее кончилось, так никогда и не начавшись.

 

Все, что было до того – неумеренное пожирание жизни и себя ли, мертвецкая, почти беспробудная спячка чувств и разума ли – все теперь становится бессмысленным, а потому безобразным, нестоящим и ненастоящим, каким-то нелепым черновиком жизни – и становится мучительно жаль прошедшего и еще более мучительно стыдно за это червячное, унылое, безнадежное прошлое, в котором не было ничего, ничего значимого и достойного, где не было по сути тебя самого, хотя ты там и был – как игрушка, как червь, во всей невнятности бытия не по существу.

 

И вот, наконец, ты состоялся, совершенно неожиданно для самого себя и окружающего мира. Свершилось – и ты взлетел, ты подлинно взлетел над миром, поняв и прозрев его самую важную тайну: мир прекрасен и полон любви.

 

И ты становишься летучим и стремительным ангелом собственной души,  Ты понимаешь, что именно таким ты сам себе и мнился всю предыдущую жизнь, мучился невозможностью и недостижимостью этого облика и образа, к нему неясно и робко стремился и им бредил в безумных своих, романтических и возвышенных мечтаниях.

 

Бесплодный и жалкий доселе, теперь ты стал бесплотным и потому неслыханно, невероятно, сказочно плодовит, как эльф и как древняя мать всех летучих существ и призраков, ночная царица Лилит.

 

И вместе с этим окрыленным и всеохватным чувством любви ты прозреваешь и другое – бесконечность и неотвратимость смерти, ужасной, милосердной и неизбежной сестры любви. И жизнь становится вдруг необычайно короткой, а значит яркой и ясной, пусть всего лишь, в сравнении с утомительно долгим прошлым, однодневной – только такой вспышкой она и может быть. И если любишь, значит – смертен.   И если в любви даешь иную жизнь, то смирись с потерей своей – для того и потому и дан тебе дар любви, чтобы умереть, для и потому и дан тебе дар смерти, чтобы любить.

 

Ибо теперь, став прекрасным, ты становишься целью и жертвой так устроенного мира. Да, теперь на тебя открывается сезон охоты – не потому что кто-то, насытившись тобою,  продлит свое существование: с ним, твоим ловцом и охотником на тебя ничего не случится. Но он гоняется за красотой, Мир устроен так и таким образом, что может существовать, лишь ловя и уничтожая составляющую его красоту. Мир омерзителен: он боится собственной красоты, ведь в красоте его спасение, а мир не верит в свое спасение и не хочет его, ему страшна и чужда гармония, пребывающая лишь в воображении, в образах, но никак в сознании, мыслях, чувствах, делах и действиях. И малейшее, чуть уловимое проявление красоты должно погибнуть в тенетах и жестокости мира, в его хищной материальности.

 

Пойманная и распнутая, красота должна погибнуть, оставшись в памяти своих ловцов и палачей умилением раскаяния,  быстрыми искрами совести. Вот куда нетленно уходят Имаго…

   

Ага, вот, наконец, до меня и дошел смысл этого заголовка. «Ненастье» – оно же ненастоящее, оно неистинно и ненадолго, оно скоро кончится, и проглянет солнышко, и вновь все станет веселым, теплым, для жизни, а не ее страданий и невзгод. И с ним – какое же ненастье?  А без него – какая же это жизнь? Это ж сплошное небытие и ненастье.

 

   Промозглая, слякотная, вся в московском мрачном ноябре Профсоюзная, раньше у метро «Академическая», теперь у такого же метро «Беляево». Я жду, сейчас он скажет:

- тебе «Невского»?

 

Потому что его очередь платить за пиво.

 



[1] См. «Текст по поводу методологической позиции».

[2] ММК в лицах. Сост. М.С. Хромченко – М., 2006. С. 310.

[3] См.: Копылов Г.Г. Открытое письмо Главного редактора. – http://www.circle.ru/disclub/22/0.

[4] См. также «Открытое письмо…».

[5] См. «Текст по поводу методологической позиции».

[6] ММК в лицах… С. 312.

Комментариев (0)
Добавить комментарий: